Читаем Ловушка для снов онлайн бесплатно

Что сделал великий воин Нэнквисс из племени Нэнкикоок, когда ему исполнилось двадцать шесть лет? Нетрудно сказать. Он понял, что должен жениться, и отправился за три дня пути в селение Кагакешши, чтобы посвататься там к первой же девушке, которая согласится на него взглянуть. Как совершилось это сватовство? Ещё того проще сказать.

Это было так. Солнце ещё не успело взойти из-за Слиав Куах, когда Нэнквисс, поистине великолепный в своей праздничной одежде из оленьей кожи, – его единственной одежде, правду сказать, – уже шагал по болотной тропинке с луком за плечами, колчаном на боку и ножом у пояса, направляясь на север. Зачем, спрашивается, было ходить так далеко? Но это же знает каждый ребёнок! Правда, это знает каждый ребёнок в Мэшакквате, а если вы не из Мэшакквата, – а кстати, откуда же вы? – тогда вам, ясное дело, потруднее. Вся загвоздка в том, что Нэнквисс был из народа Выдры, а выдра не может жениться на выдре, потому что выйдет кровосмешение, а кровосмешение – ужасная штука. Поэтому все мужчины-выдры и ходят за тридевять земель в селение Воронов, Кагакешши, когда им придёт желание жениться, и там на коленях умоляют местных девушек, а те воротят от них нос. Но Нэнквисс был так хорош собой, что и описать нельзя, одна его улыбка стоила десяти ниток бус из чёрных раковин и трёх одеял из кроличьих шкурок впридачу, а прямые чёрные волосы, спадавшие ниже лопаток, он заплетал иногда в две косы, а иногда даже и не заплетал. Словом, вы никогда не видели ничего подобного, если, конечно, не видели его самого.

Но являться с пустыми руками к девушке неудобно, а если идёшь свататься, то трижды неудобно, и поэтому, увидев пятнистого оленя, Нэнквисс со всех ног бросился за ним. Это был какой-то странный олень: бежал он вроде не быстро, но догнать его не было никакой возможности. Нэнквисс три раза провалился в болото, пока гнался за этим оленем, однако он был великий герой и не успел ещё весь выпачкаться, когда всё-таки подстрелил его. Взвалив оленя на плечи, Нэнквисс продолжал свой путь и вскоре наткнулся на саму матушку выдру, которая только что поймала в ручье форель и теперь держала её в зубах, и капли стекали у неё по усатой морде. А если матушка выдра полощет в воде свои усы на утренней заре, то это хорошая примета. И Нэнквисс низко поклонился матушке и пожелал ей удачи, а матушка, выронив от неожиданности форель, злобно покосилась на него своими маленькими глазками и нырнула в воду. После этого Нэнквисс подстрелил ещё фазана, но и тут ему пришлось сперва продраться через колючие кусты, отчего он так исцарапался, будто побывал в логове диких кошек. Поимка пары больших лососей с красным брюхом тоже стоила Нэнквиссу немалой доли его нарядного вида. Когда, наконец, он подошёл к Кагакешши, нагруженный подарками, – а можете не сомневаться, что ожерелье, шкурки бобров и гребень из спины черепахи он прихватил с собой, – он выглядел так, словно все три дня пути за ним гнались злые духи.

Собрав сок нужных ягод и нанеся на лицо боевую раскраску, он прошёл через селение Воронов, сложил подарки у входа в выбранный им вигвам и занял ритуальную позу, – десять шагов слева от входа, сидя на пятках, руки крест-накрест, глаза опущены, большой и указательный пальцы левой руки на ремешке колчана, на два пальца ниже правого плеча. Приняв это положение и убедившись, что оно безупречно, он пропел нужное обращение и стал ждать. И я не я буду, если вскоре он не услышал хлопанья полога, который откинулся, и, надо думать, девушка вышла на порог вигвама, а с нею и её родители. Не меняя позы, Нэнквисс назвал себя, своего отца, отца своего отца, отца отца своего отца и дядю по матери и начал нараспев речь, обращённую к девушке и завещанную нам ещё нашими великими предками, ушедшими за Белые Горы настолько давно, что никто и не помнит уже, где эти горы. В этой речи он заверял девушку в своей горячей любви и глубочайшем почтении, и речь эта была хороша вся, и начало её было так же хорошо, как середина, а заканчивалась она так:

«Я никогда не оскорблю тебя, – сказал он. – Я буду защищать твоих детей, твой дом и тебя саму, – сказал он. – Каждый день я буду приносить оленя с охоты; каждую ночь я буду достойно отрабатывать своё дневное отсутствие, – сказал он. – Если же, кроме меня, к тебе сватается кто-то другой, я готов драться за тебя с одним ножом против копья и томагавка. Если ты откажешь мне, прими всё же мои подарки; но если так случится, невесёлым будет мой путь обратно в Мэшаккват, на Слиав Куах».

– А ты купишь мне кожаную юбку и торквес? – спросила девушка.

– Я куплю тебе столько кожаных юбок, сколько ты пожелаешь, и торквес из чистого серебра с сапфирами в сорок каратов, – без запинки отвечал Нэнквисс. Ни одна из девушек обоих племён не носила ничего похожего на кожаную юбку, не говоря уже о торквесе, про который никто не знал, что это такое, но во времена наших предков, ушедших за Белые Горы, этот разговор, безусловно, имел свой смысл.

Всё это время Нэнквисс оставался в ритуальной позе, согласно которой он не должен был поднимать глаз, поэтому видел только башмачки девушки, переступавшей с ноги на ногу, а по башмачкам даже самой красивой в мире девушки, как вы сами понимаете, нипочём не догадаешься, как она выглядит, смотри ты на них хоть год и ещё один день.

Тут родители невесты стали обсуждать гостя.

– Он совершенно правильно раскрашен, – сказал отец.

– Да, я знала его отца, – это тоже был очень достойный воин, и его боевая раскраска никогда не оставляла желать лучшего, никогда.

– Я вижу, что и бахрома на его плаще правильной длины.

– И когда он пел свою речь, он вовремя повышал и понижал свой голос, а это многого стоит. Да, это хороший воин.

Обсуждение окончилось в пользу Нэнквисса.

Тогда, видя, что обряд окончен, Нэнквисс с облегчением полоснул себя ножом по руке и показал всем выступившую кровь, чтобы доказать, что он не злой дух-манито, свой собственный двойник, а живой человек. Теперь он мог встать и поднять глаза.

…Ну, ничего. В конце концов, могло быть хуже. Девушка была, быть может, и не совсем в его вкусе, но если ты настолько разборчив, что носишься везде со своим вкусом, то и сиди один в своём вигваме, и просыпайся каждое утро один под своим облысевшим кроличьим одеялом, если тебе так угодно, пожалуйста. Здесь заканчивается рассказ о том, как Кекиик из рода Воронов согласилась взять в мужья Нэнквисса со Слиав Куах из племени Нэнкикоок.

Кекиик частенько ходила за водой. Как-то раз, когда она вышла из вигвама, перед ней ни с того ни с сего приземлился большой белый аист и всучил ей узелок, который он нёс в своём длинном клюве. На Кекиик от неожиданности напал столбняк, и она стояла с разинутым ртом полчаса, а может, и больше, так что уже даже Нэнквисс, сидевший в вигваме и делавший свои стрелы, начал беспокоиться, не случилось ли чего, и высунулся наружу. Аист щёлкнул клювом, игриво подмигнул Нэнквиссу своим круглым глазом, почистился и улетел. Кекиик с Нэнквиссом заглянули в узелок. Там был совсем маленький мальчик, да ещё какой хорошенький! Неизвестно откуда, но Кекиик почему-то прекрасно знала, что обычно делают с такими маленькими детьми, и, едва принеся сына в вигвам, сейчас же принялась его кормить, купать и пеленать и ни за что не хотела дать подержать его Нэнквиссу, говоря, что у того грязные руки. Нэнквисс только диву давался, заглядывая ей через плечо.

Говорили ещё, что тот аист угнездился с тех пор неподалёку, и что у Нэнквисса и Кекиик было много хлопот с этим аистом, потому что он таскал и таскал к ним всё, что ни вздумает, не считаясь даже со временем суток.

Нечего и говорить о том, сколько дел у женщины по дому, когда четверо детишек, мал мала меньше, ползают по полу вигвама и тащат всё в рот. И как же невовремя случилось, что у Кекиик начала отсыхать правая рука. Рука была очень нехороша, – висела всё время, как перешибленная, – а всё из-за того договора, который был заключён у Кекиик с её названным братом Мескви из Кагакешши, по прозвищу Ветер в Голове. Дело в том, что в наших краях есть один обычай. Любые двое людей, если им хочется, могут пойти на Круг Богов, – это у нас посреди деревни, – и заключить между собой договор: если один из них когда-нибудь оказывается в смертельной опасности, ему на короткое время передаётся сила другого. Например, на одного в лесу нападают волки, и он преспокойно от них отбивается, имея при этом двойную силу удара, – а второй, который как раз сидит у себя дома, тут же роняет горшок с горячей похлёбкой, поскольку ему в эту самую минуту отказывает правая рука. Очень удобный обычай.

Если же говорить о Мескви из Кагакешши, то он в шестнадцать лет ушёл из дома неизвестно куда, и никто больше ни разу не видел его, да и не слышал о нём. Но судя по состоянию руки Кекиик, он теперь находился в смертельной опасности непрерывно, по пятнадцать раз кряду за день. И тут неизвестно было, сражается ли он в большой битве за какое-нибудь хорошее дело или просто шляется по кабакам, ввязываясь во все пьяные драки, а только Кекиик никак не могла искупать своих детей.

Другие женщины заходили помогать ей с детьми и с обедом, и вот что они говорили:

– Да сходи ты на Круг Богов и расторгни ты этот договор! Ну что ты мучаешься? Ведь твой Мескви всегда был оторви да брось.

Но Кекиик, поглядывая на свою руку, отвечала:

– Может, я и давно не видела Мескви, но я хорошо помню, что он был не простым человеком. Сказать по правде, не думаю, что наша деревня запомнится людям чем-нибудь, кроме того, что там жил Мескви. И хоть у него и ветер в голове, но головой этой он соображает покрепче вашего.

Однако хвалёный Мескви как раз меньше всего интересовал Нэнквисса. Его интересовала её рука. Поэтому на седьмую ночь Нэнквисс отправился за советом к шаману. В сумерках он спустился по тропинке со Слиав Куах, Кукушачьей горы, неся с собой подарки для великого Куви.

Великий Куви был настолько стар, что, в общем-то, врос в землю. Однако он сохранил живой ум, что бы там о нём ни говорили.

– Ясное дело, – начал он загробным голосом, деловито подгребая клюкой принесённые Нэнквиссом шкуры бобров. – Ты хочешь знать, куда подевался Мескви из Кагакешши, по прозвищу Ветер в Голове? Так это долгая история, – проскрипел великий Куви, подталкивая к Нэнквиссу кувшин с хорошо перебродившим кленовым соком. – И тебе нужно сперва хорошенечко прочистить мозги, чтобы ты понял её. Выпей-ка вот этого.

Нэнквисс отпил из кувшина, и у него закружилась голова, и ему было показалось, что стены вигвама зашевелились.

– Скажи мне, – спрашивал между тем великий Куви. – Куда, по-твоему, делись наши великие предки?

– Они ушли за Белые Горы, – отвечал Нэнквисс, держась покрепче за свою голову.

– Так говорят. А ты задумывался когда-нибудь, где эти горы? Вот Мескви с детства только об этом и думал. Он спрашивал у всех, что такое Белые Горы. Он таскался за всеми и спрашивал об этом. Одна старуха сказала ему, что Белые Горы – это облака и наши предки просто ушли на небо. Но будь я проклят, если он ей поверил. Он копался в этой истории, как чайка в отбросах, он вцепился в неё хуже койота. И наконец, в один прекрасный день он исчез. Яснее ясного было, что он отчалил на поиски наших великих предков.

– Отчалил? – переспросил Нэнквисс. – Он переплыл Великое Море?

– Уж не знаю, переплыл он его или не переплыл, но что отчалил – это точно.

– Так он отправился искать Страну Мёртвых, – покачал головой Нэнквисс. – Хуже глупости и не придумаешь.

Тут он с надеждой посмотрел на великого Куви.

– А как бы мне найти эту страну?

– Глупость заразительна, – вздохнул великий Куви. – Ну, если ты поплывёшь вслед за ним, рано или поздно ты, очевидно, увидишь Белые Горы. Ну, и потом – в той стране все поголовно будут говорить на языке наших предков.

– Но я не знаю языка наших предков! – воскликнул Нэнквисс.

– А когда дождливой осенней ночью гость приходит в твой вигвам, что ты говоришь ему?

– Фольте ис фихе роот.[1]

– Может быть, ты знаешь, что это значит? Да нет, куда тебе. Но ты говоришь то, что сказали бы и наши великие предки. Вообще-то это значит «добро пожаловать», но это так, к слову. Короче, все слова, которых ты не понимаешь, тебе в той стране очень пригодятся. Там все до единого будут понимать только эти слова, а свой обычный язык ты можешь засунуть в свой левый мокасин, – он тебе вообще не понадобится. Кстати, Мескви из Кагакешши в этой стране должны звать Фланн Мак Фиах, – по крайней мере, именно так на этом языке звучит его имя. А теперь скажи мне: что за дерево растёт у нас, в Мэшакквате, посреди Круга Богов?

– Великий Орех Мудрости, – живо отозвался Нэнквисс.

– Да, но что это за дерево?

– Это сосна, – не задумываясь отвечал Нэнквисс. Как бы там ни было, он родился и вырос в Мэшакквате и безошибочно отличал сосны от других деревьев.

– Так вот: до твоего рождения на том же месте рос здоровенный дуб. И не покажется ли тебе странным, что его тоже называли Орехом Мудрости?

– Это дело шаманов, – с почтением отвечал Нэнквисс.

– Нечего всё валить на шаманов, – заёрзал великий Куви. – Это остатки традиции. Во всей нашей культуре присутствуют реликты более высокоразвитой цивилизации. Автохтонный субстрат…

Тут Нэнквисс перестал понимать слова. Из тумана, заполнившего вдруг вигвам, сплошным тёмным потоком полились заклинания. Сырая хвоя Ореха Мудрости потрескивала в костре, заволакивая дымкой всё вокруг. Нэнквисс догадался, что великий Куви, должно быть, беседует с духами, и не годится мешать ему в этом деле. Поэтому, медленно пятясь, он с почтением покинул вигвам великого шамана.

Добравшись к середине ночи до своего вигвама, Нэнквисс заполз к Кекиик под меховое одеяло и потрогал её правую руку. Рука была ничуть не теплее гремучей змеи, и потому на утро следующего дня, захватив с собой немного еды и побольше оружия, Нэнквисс отчалил в своём каноэ в сторону восходящего солнца с тем, чтобы привезти домой скальп Мескви из Кагакешши. Пусть даже тот забрался на край света и вдобавок стал зваться там Фланном Мак Фиахом, – всё это никак не могло спасти его от справедливого возмездия. В конце концов, Нэнквисс обещал Кекиик защищать её, когда сватался к ней, а он редко бросал слова на ветер.

Ветер же крепчал по мере того, как Нэнквисс отплывал всё дальше в океан, и вскоре возле каноэ Нэнквисса стали нырять тюлени, выпрашивая маисовую лепёшку. По пути Нэнквиссу стали попадаться огромные белые горы, которые он тщательно огибал на своём каноэ, недовольно цокая языком. Солнце каждый день вставало впереди и освещало призрачные острова, однако Нэнквисс и не думал попадаться на эту удочку, а грёб и грёб себе вперёд до тех пор, пока наконец вдали не показался твёрдый и надёжный берег Страны Мёртвых.

Эта история начинается с того, что берёзовое каноэ Нэнквисса с размаху ткнулось носом в меловые утёсы Страны Мёртвых и развалилось. Недолго думая, Нэнквисс выловил из воды кое-что из вещей, навьючил это на себя и пошёл пешком.