Читаем Lot-Te-Rей (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
LOT-TE-RЕЙ - полная версия рассказа. Отличается от сокращенного рассказа "Лотерей" рядом сюжетных линий, раскрытием особенностей жестокого мира Евро-Азиатских штатов, а также финалом, который ожидает героев. Жанр: либерпанк.
Милосердов Максим
Милосердов Максим
Lot-Te-Rей
LOT-TE-RЕЙ
(Полный вариант)
Сегодня урок эстеса казался Вирджину особенно скучным. Ну, разве можно думать о занятиях, когда у тебя такие новости! Выигрыш в лотерей был приятен и вместе с тем пугал, хотелось скорее рассказать о нем кому-нибудь и попросить совета.
Вирджин - коротко стриженный student с тонкими чертами лица, капризными пухлыми губками и слегка вздёрнутым носиком поднялся из-за парты, подошёл к окну и, стараясь различить с высоты третьего этажа знакомых, начал рассматривать слоняющихся по школьному двору прогульщиков. Младшеклассники сгрудились возле спортивного уголка и потягивали одну сигарету на троих, рядом ласкалась парочка постарше - хумано унисекс в одинаковых пёстрых шароварах. Засунув руки в карманы, через двор неспешно проследовали два мутных короткостриженых субъекта в чёрных кожаных куртках, остановились и стали ждать кого-то у крыльца.
"Эти явно дурью барыжат", - лениво подумал Вирджин и уже хотел было отвернуться, как к чернокурточным приблизился Иван - странный иммигранто из России.
Раздался длинный мелодичный звонок, и пёстрый толп учеников школы-интерната лениво направился в коридор. В классе остался только пятидесятипятилетний тьютор Салливан - молодящийся длинноволосый преподаватель эстеса. Вирджин повернулся к нему.
Этот апрель выдался неимоверно жарким, поэтому рубашк Вирджина был расстегнут, и разошедшиеся полы открывали потрясающий вид на изящные маленькие груди.
"Ах, какие апельсинки!" - подумал Салливан, мысленно уже лаская любимого studentа.
- А я выиграл в лотерей! - сказал Вирджин, подходя к учительскому кафедру.
Слова романтик-френда показались Салливану ударом ниже пояса.
- Вирджин! Ты хоть понимаешь, что это значит? - спросил он.
- Ага! Я буду засовывать трубочку размножения в дырочку размножения, - ответил Вирджин и смущённо захихикал.
Салливан нахмурился и, как это бывало всегда, когда волновался, отбросил изящным наманикюренным пальцем длинный светло-зелёный прядь волос со лба.
- У тебя нет трубочки размножения, Вирджин. Ведь ты... - с губ Салливана чуть было не слетел запретный слов - страшный, неприличный ругательств, за произнесение которого в некоторых штатах объединённого Евро-Азиатского союза полагался административный арест.
Тьютор воровато огляделся по сторонам, словно боясь быть подслушанным. Его щёки зарделись, а внизу живота сладко потянуло.
- Что "ты"? - Вирджин с невинностью ребёнка смотрел на Салливана большими ярко-голубыми глазами.
На мгновенье старому педагогу стало неуютно. В самом деле, какое право имел он, опытный и развращённый, говорить столь постыдные вещи Вирджину - воплощению наивности и чистоты.
- Ведь тебе всего шестнадцать лет! - нашёлся Салливан!
- Эй, подожди! Ты что-то другое хотел сказать! - рука Вирджина обхватил тонкий шей учителя. - Говори, проказник!
- Только это и ничего более! - губы опытного тьютора нащупали пухлый ротик романтик-френда. - Может, займемся индивидуальной эстетической подготовкой?
Вирджин хихикнул и отклонил голову.
- Не сегодня! У меня кровавые дни.
Ответ не понравился Салливану: точно как по учебнику! Эти слова мог означать, что тебя начинают избегать.
"Что со мной не так? - подумал Салливан. - Нет ли в происходящем оскорбления? Я постарел, и у Вирджина проклюнулись черты геронтофобии? От меня дурно пахнет, и он пытается дискриминировать меня по одоральному признаку? Может, надо обратиться с жалобой в воспитательный совет?"
- Ну, что ты дуешься, пупсик? - спросил Вирджин, прижимаясь щекой к Салливану. - Ну, хочешь, я сделаю тебе приятно по-другому?
При этих словах на душе у тьютора полегчало: Вирджин все-таки продолжал оставаться его лучшим учеником и романтик-френдом.
"Ах ты, мерзкая девчонка!" - мысленно произнес Салливан страшное запретное слово на пике расслабления и застонал.
Старый учитель любил свою работу. Когда в школах ввели обязательные занятия по практическому сексуальному воспитанию, обозначенные в расписании как уроки эстетики секса, а затем для успокоения общественности сокращённые до краткого и красивого слова "эстес", Салливану было двадцать три. Прыщавый парень с блеющим тенорком и впалой грудью не пользовался успехом ни у особ своего пола, ни у представителей пола противоположного. По вечерам, движимый внутренним напряжением, Салливан часто бродил по тёмным улочкам с верёвкой в кармане и скальпелем в рукаве, мечтая о запретных вещах, но, никак не решаясь воплотить свои тайные фантазии.
Декларация Евро-Азиатского школьного совета, или, как её называли СМИ, Болонская хартия секса, открыла для Салливана головокружительные перспективы. Оставив третий курс физико-математического факультета, он взял студенческий заём и поступил в педагогический институт на только что открывшуюся специальность педагога эстетики. Хотя поначалу выпускников этого курса дразнили всякими неприличными словами, после введения в большинстве штатов Евро-Азии уголовного преследования за публичные призывы, содержащие признаки педофобии, отношение к выпускникам института резко изменилось.
Говорят, что оппонентов невозможно переубедить в их неправоте, и новые идеи завоёвывают себе место под солнцем только тогда, когда естественным образом вымирают носители регрессивных представлений. Правда это или нет, но с преподаванием эстеса всё произошло именно так. Подрастали дети, кто-то из них возвращался в школу уже как учитель, и публичные обсуждения разнообразных сексуальных извращений с первоклассниками и дошколятами уже мало кто считал странным и противоестественным занятием.
Да и сама Евро-Азия менялась на глазах! Моногамные разнополые браки из явления критикуемого быстро превратились в понятие запретное, а идеи гендерного равенства пронизали не только культуру, но и сам язык, вытеснив из него категорию рода как такового. Если ещё тридцать лет назад подростки сами выбирали свой пол, то сегодня никто даже не задумывался о том, что люди различны. Не было больше ни мальчиков, ни девочек, ни мужчин, ни женщин, эти понятия были заменены политкорректными терминами "ребёнок" и "взрослый", а после принятия законов об отмене возрастной дискриминации, на смену огромному пласту отныне запрещённой и неприличной лексики пришло одно-единственное слово "хумано".
Я - хумано, ты - хумано,
Мы равны и сексуальны... - в тот год этот незатейливый хит победителей Евро-Азиатского песенного конкурса продержался в топе музыкальных чартов рекордные пятьдесят недель.
За прошедшие годы мир сильно изменился в лучшую сторону. В эпоху гендерного равенства не осталось места сексуальной дискриминации, и даже то, чем Салливан тайно мечтал заняться в молодом возрасте, из разряда преступлений постепенно дрейфовало в категорию дозволенного, хотя и не до конца одобряемого поведения. Во всяком случае, если убийца мог представить записку жертвы о том, что она сама хотела получить удовольствие от изнасилования и разрезания на куски, юридическое преследование отменялось. Впрочем, теперь Салливану такие фантазии приходили в голову редко - вся его жизнь была отдана работе. Отчёты, доклады, методические рекомендации, статьи для научных сборников - времени на личную жизнь просто не оставалось, и хотя, несмотря на широкую известность в определённых кругах, учителю по-прежнему платили немного, отдавшись работе, Салливан был по-настоящему счастлив. И ко всему недавно к нему пришла настоящая любовь. К Вирджин, которую иногда хотелось назвать по старинке Вирджинией, Салливан испытывал тёплые и светлые чувства, похожие на те, что много лет назад были у него к девочке Стефании - пухлой блондинке, учившейся на два года младше.
"Как ты похожа на Стефанию! - иногда думал про себя старый тьютор. - Вот только Стефания была неблагодарной дрянью, а ты - сам ангел!"
Салливан, стесняясь и скрывая это от себя, ревновал Вирджинию к её одноклассникам, краснел, словно сам был подростком, и даже пытался писать стихи. К лету - после переходных экзаменов он собирался удетерить Вирджин и, забрав её из приюта для несовершеннолетних хумано, предаваться эстетическим телесным радостям не только на уроках, но и дома, так что известие о выигрыше в этой чёртовой лотерее прозвучало для старого тьютора как свист рака на горе под разразившим ясное небо громовым раскатом!
- А я и не знал, что они теперь допускают к участию в лотерее хумано, не достигших двадцати пяти... - сказал Салливан.
Вирджиния засмеялась, и её голос серебряным колокольчиком зазвенел в пустом кабинете эстеса.
- Теперь в лотерее участвуют даже первоклассники! Вот только везёт не всем!
Везёт ли? По этому поводу у Салливана имелось собственное мнение, но высказать его он не успел - дверь класса распахнулась, что заставило тьютора вздрогнуть и поморщиться. Даже директор школы не позволял себе заходить в кабинет эстеса без стука.
Салливан вопросительно уставился на вошедшего. Ну, конечно! Кто же ещё мог быть столь наглым и пренебрежительным к правилам. Только этот мерзкий русский иммигрантишко! Салливан тут же внутренне поправил себя - тьютору не полагалось допускать мыслей, дискредитирующих ученика по стране происхождения.
- Привет Айван! - сказал он, растягивая губы в широкой улыбке, но короткостриженый подросток даже не удостоил учителя взглядом.
- Чё, пойдём что ли? - бросил он Вирджину.
- Ладно, Салли! Я к тебе потом заскочу! - защебетал романтик-френд и быстро чмокнул тьютора в носик.
Иван даже дверь за собой не прикрыл. Что и говорить! Это был совершенно нелицеприятный тип и потенциальный преступник, находящийся под наблюдением школьного психолога. Но дурным наклонностям этого хумано были весомые оправдания: из варварской России Иван приехал всего лишь три года назад, имел генетическую предрасположенность к нарушению правил, кроме того один из родителей подростка был бывшим criminal, кажется, контрабандистом, и его то ли зарезали, то ли застрелили, то ли заживо сожгли бандиты. Собственно, этот факт и стал причиной того, что второй родитель убежал с детьми в спокойные и законопослушные Евро-Азиатские штаты. Иван получил политическую защиту, а затем гражданство, после чего, в соответствии с Законом об иммигрантах, был изъят из генетической семьи и перемещён в приют, по несчастью оказавшись в одном блоке с Вирджинией.
Салливан смотрел удаляющейся паре вслед. Иван совершенно по-хозяйски обнял девушку за талию. Это не возбранялось - подростки могли заниматься чем угодно, но происходящее, тем не менее, очень не нравилось тьютору.
"Конечно, это не ревность, - успокаивал он себя. - Мне просто кажется, что этот хумано плохо влияет на Вирджина".
- Чё ты трёшься с этим уродом? - спросил Иван с сильным славянским акцентом.
- Не знаю, - Вирджиния пожала плечами. - Просто хотела с ним попрощаться.
- Чё за "попрощаться"? Сказала: отвали - и пусть катится. - Иван присовокупил к своей речи грубое русское ругательство.
- Ну, нас же многое с ним связывает... Связывало, - тут же поправила себя девушка. - Нельзя же быть жестокой напоследок. Я ведь выиграла в лотерею.
- Чё за лотерея?
- А ты разве не знаешь? Лотерея! Лотерей! Ежегодно объединённое правительство разыгрывает право граждан на размножение. Я стану родителем... Подожди, как ты говорил, звучит это слово... - убедившись, что её никто не слышит, Вирджиния произнесла сладко-запретное и ужасно неприличное, - Я ста-ну Ма-терь-ю!
- Ну, типа, круто, наверное, - хмуро сказал Иван. - Но у тебя же всё равно отнимут ребенка. Вы в вашей дурацкой Евро-Азии не знаете своих родителей!
- Не знаем, - улыбнулась Вирджиния, - потому что родители умирают вскоре после того, как рождается ребенок. Это правила лотереи: обязательная добровольная эвтаназия.
Иван снова выругался.
- Чё же за страна у вас такая! Хотя, у нас тоже делишки, не дай божЭ, какие творятся. И чё - никак нельзя от этого долбанного лотерея отмазаться?
Вирджиния покачала головой.
- Никак нельзя!
Новое ругательство.
- Тебе не кажется, что это какая-то разводка, ведь ребёнка все равно отправят в приют или отдадут для adoptации каким-нибудь уродски-уродливым фрикам?
- Ну, и что! - пожала плечами Вирджиния. - Зато у него буду я. Целых три года...
- Ты знаешь, - она снова перешла на шёпот, - я ведь помню своего ро...
Вирджиния запнулась.
- Я помню свою маму!
Иван ничего не ответил. Свою мать он не просто помнил, он её прекрасно знал и очень злился на неё за то, что вопреки совету отца она решила спрятаться в Евро-Азии, куда за немалые деньги перебралась с ним, Колькой и Настасьей. Теперь четырнадцатилетний Колька был в соседнем детдоме, а двенадцатилетняя Настасья ожидала прохождения процедуры удетерения в социальном центре. При воспоминании об этом Иван нахмурился.
- И кто будет отцом твоего ребенка? Тоже какой-нибудь победитель лотереи?
Вирджиния кивнула.
- Ага. Его мне подберёт специальная matching machine для повышения вероятности создания потомства с благоприятными качествами, ну, или это право выкупит какой-нибудь богатей.
- Интересно, что бы на это сказал мой отец... - пробормотал Иван.
- Кто?
- Папа, папа мой что бы сказал! Его убили, когда мне было четырнадцать. Он всегда умел находить нестандартные решения и выкручиваться из любых ситуаций...
- Из почти любых, - добавил Иван, помолчав.
- Ты не думай, что я там хвастаюсь или чего такое, - сказал он, поймав на себе пристальный взгляд Вирджинии, - наша страна сегодня такое же, как и Евро-Азия, стадо баранов, безвольно бредущих на бойню.
- Вы русские такие странные, - сказала Вирджиния. - Вы никогда не соблюдаете правила.
Иван вдруг резко остановился и крепко прижал девушку к себе.
- Суки! Ублюдки! Сволочи! - зашептал он отборные ругательства, перемешивая их с более крепкими словами на родном языке. - Я не хочу, чтобы ты умирала!
По щекам Вирджинии покатились крупные слезы. На самом деле, несмотря на радость выигрыша, со вчерашнего вечера, когда были объявлены результаты лотерея, ей было очень страшно.
