Читаем Лоскуты онлайн бесплатно
Мне никогда не дарили воздушных шариков. Даже родители.
В моем детстве они были трех форм: круглые, грушевидные и как столбики.
На первомайской демонстрации девочки с огромными, непременно белыми бантами, шли в нашей колонне со связками разноцветных шариков – круглыми, грушевидными и длинными. Торжественные и смешные такие девочки.
Мы, мальчишки, в соседних садах ломали цветущие ветки яблонь. Это среди нас считалось подвигом, и негласно поощрялось учителями. Видно, потому что не их сад ободрали, а праздничную школьную колонну – украсили. Рядом с их домами ведь тоже яблони цвели.
Когда мне было пять лет, перед Новым Годом мы с Женькой Смирновым, закадычным моим приятелем, рванули по сугробам через весь военный городок в Дом офицеров на ёлку. Нас не приглашали, но мы этого тогда не знали, и рванули просто так, без приглашения, накатавшись на попах с горки.
Было холодно, и ледяная корка на попе оттягивала штаны вниз. Но мы все равно пошли.
Было интересно посмотреть, есть на самом деле Дед Мороз, или его нет.
Дед Мороз в Доме офицеров был. Он, наверное, был солдатом, и сидел на стуле выпрямившись и закинув ногу на ногу, как ему приказал командир взвода. Дети стояли в очереди. Каждый ребенок подходил к нему и выполнял его задание. Дед Мороз почему-то со вздохом лез в стоящий перед ним мешок и выдавал подарок за выполненное задание.
Мы с Жекой тоже встали в очередь.
Мне досталось прочесть стихотворение. Я попросил Деда Мороза о подарке, и прочел из того, что к этому времени знал. И подарок из мешка получил.
Я просил Деда Мороза подарить мне воздушный шарик, но теперь держал в руке маленького пластикового Буратино.
А мама дома не ругала, только сказала:
– Что ж вы с Женькой в Дом офицеров побежали в драных штанах!
Когда мне исполнилось пятьдесят пять, друзья мне подарили воздушный шар. Большой, цветной, красивый. Квадратный. На нем были написаны теплые слова. Я знаю, что это честные пожелания.
И мне захотелось отпустить этот шар в небо. Ввысь.
К Богу!
И чтобы ОН услышал слова друзей!
Жили скудновато. Отец служил в полку истребительной авиации, мама посуду мыла в столовой офицерского состава.
Выделили нам в гарнизоне домишко с печным отоплением: маленький, но, по-моему, уютный. Вечно гости толклись. Смеялись. Отец после выпитого за столом непременно запевал:
Жили дружно. Дома стояли рядышком. Их тогда пленные немцы много после войны понастроили. Добротные. Общие сараи, где всегда остро пахли кадушки с солеными огурцами и помидорами, с мочеными яблоками.
Туалет, правда, далековато был: метров сто бежать, на несколько домов рассчитан. Дощатый, с дырками такими типа «очко». Ну так никто туда зимой и не бегал. Обходились ведрами в холодных сенцах.
Выручали огороды.
С одежкой было хуже. Но – делились. У кого кто из детей вырос – передай соседу.
Сложнее было с техникой. Не было недели, когда б у нас на обеденном столе не стоял разобранный до основания телевизор «Старт-2», который отец подвергал очередному капитальному ремонту с заменой абсолютно всех ламп!
Мы считались семьей обеспеченной. Наличествующий в доме телек должен был работать. И для нас, и для соседей.
Закончил мой старший брат с медалью школу и поступил в институт. Ничего себе!
Уж не знаю, как родители извернулись, но в нашем малюсеньком домике, где мы до сих пор спали с Валерой на одном диване, появилась невиданная роскошь! Подарок старшему сыну! Транзисторный приемник «Спидола».
Естественно, допуск к нему мне был запрещен сразу! А так хотелось ручки повертеть! Но Валере в ту пору семнадцать, а мне-то пять! А если сломаю?
Слезы, сопли и прочее не помогали никак. И Валера придумал, по его мнению, гениальный ход. Если хочешь, говорит, когда я в институте, пользоваться транзистором, выучи и четко произнеси слово "параллелепипед"!
Вечером было сделано. Надо сказать, что к этому времени читать-то я умел, но детский язык поворачивался еще плохо.
Видит братишка, что план его не прошел. Придумал новое задание. Чем-то он в это время глаза себе мазал. Взял инструкцию к лекарству, показал слово… Ну, и то же самое…
Я плакал дня два…
Прошло много лет. На похороны ни родителей, ни Валеры меня в Украину не пустили. Мечтаю хоть увидеть их могилы.
Транзистор, наверное, еще в рабочем состоянии. Где-нибудь в бывшей родительской квартире стоит, желтея боками, если не выбросили за ненадобностью нынешние хозяева.
Слово, которое мне тогда было задано для заучивания, помню до сих пор: гликокортикостероидгидрокортизон.
Мой отец, Анатолий Николаевич, изо всех своих наград больше всего уважал медаль "За доблестный труд в Великой Отечественной войне".
Война закончилась призывом мальчиков 1927-го года рождения. А он родился в двадцать восьмом.
Работать начал в сорок первом. Кочегаром грузовых паровозов Липецкой дистанции пути. К сорок четвертому – помощник машиниста!
Совковую лопату саму по себе в тринадцать лет поднять трудно, а ему поднимать и закидывать уголь в топку требовалось каждую минуту.
Всю взрослую жизнь папа посвятил истребительной, а после увольнения из Вооруженных Сил – гражданской авиации.
Помню, привез меня для поступления в военное училище. Территория огорожена сеткой-рабицей. Нашли укромный уголок. Я уже, считай, в военной зоне, а он – вне ее. Он с той стороны руки к сетке прислонил, я – с этой. К его рукам.
До сих пор помню тепло его рук!
Я рад, а его слезы душат. Он тогда только и сказал:
– Сынок, всегда оставайся самим собой!
Развернулся, и пошел к автобусной остановке.
В Москве папа никогда не был.
А у меня сложилось так, что живу в Москве.
Пусть хоть с портрета глянет на Златоглавую. По Красной площади с внуками пройдет.
В БЕССМЕРТНОМ ПОЛКУ.
Первый так называемый секс произошел у меня на третьем курсе училища. В летнем отпуске.
Военный городок. Мало кто из одноклассников поступил в гражданские учебные заведения. Такая уж традиция была – идти по пути отцов.
«Золотой медалист», я тоже было устремился в Черниговское летное. Отец тогда смолчал, но как-то договорился с командиром полка о моем нештатном полете с пилотом-инструктором в зону на «МИГ-21». На «спарке» – учебно-тренировочном, тем не менее реальном, истребителе. Привез на аэродром.
Батя, в общем, немногословным был. После облачения меня в ВПК – высотно-перегрузочный костюм, – бросил фразу:
– Летай, сынок! Наблюешь в кабине, – убирать будешь сам!
Он точно знал, о чем говорит.
До этих пор, во время нечастых отцовских отпусков, даже при недолгих воздушных путешествиях к родственникам в Саратовскую область в неспешном «АН-24», сидя рядом с мамой, которая вовсе не переносила любого подъема в воздух, мне ни разу не удавалось избежать пакета. Выдавался тогда такой каждому из пассажиров самолета. Догадались, зачем?
Батино предупреждение стало определяющим минуты через две после отрыва от взлетно-посадочной полосы. Обалденные виды через «фонарь» как-то не радовали, а только плодили муть в глазах. Кишки давали позывные, что сейчас намотаются на трахею. Ладно уж блевотина, не опозориться бы снизу!
Закончилось все минут через тридцать. Успешно. Сели.
С этого самого дня мне «не улыбалось» летное училище фронтовой истребительной авиации. Может, Курганское авиационное политическое?
Чуть позже, во время призывной комиссии в райвоенкомате, бравый подполковник, лихо отдающий свой воинский долг в тихом украинском городке, мне заявил в лицо:
– Хрен тебе, а не авиация! Такие как ты, мне нужны в погранвойсках КГБ СССР.
В погранвойска меня совсем не тянуло.
Поступил в высшее военно-морское.
Так и оказался чуть ли не единственным в нашем совсем маленьком городе курсантом в тельняшке.
Помните, великая Зыкина пела: «На побывку едет молодой моряк! Грудь его в медалях, ленты в якорях!» Медалей еще не было, а вот якоря были точно. И на погонах, и на ленточке.
Летние каникулы у всех бывших одноклассников наступали примерно в одно и то же время.
Собирались уже не мальчики, но «мужи»!
Обремененные формой, практически одинаково стриженные. Кто – будущий авиатор, кто – инженер-радиолокационщик. Ну и я – моряк.
Даже винца брали втихаря от родителей. Каждый ведь получал «денежное довольствие». У меня выходило восемь рублей 30 копеек в месяц.
Конечно, никто на встречу в брюках и рубашках не пришел. Пришли в уже притершейся парадной форме!
Ну а девчонки гарнизонные сами налетели.
На скамейке между домами выпивали. Шутили. Смеялись. Вспоминали недавно минувшую школу. Целовались даже!
– Товарищи курсанты! Наш батальон опозорен! В соответствии с поступившими ко мне заявлениями от девушки и ее матери, наш курсант, по взаимному согласию вступив в половую связь с гражданкой С., отказался на ней жениться! Это позорит честь коммуниста и члена парткома!
Стою перед строем батальона. Народ закисает от смеха. Большой мой дружище, Андрюха Котков из строя шепчет:
– Малыш, ну ты дал!
– Вызываю в училище родителей данного курсанта. При его отказе от женитьбы на гражданке С. вынужден буду поставить перед командованием вопрос о его исключении из партии и отчислении из училища! – констатирует комбат, носивший у курсантов прозвище «Муфлон».
– Не было у нас ничего с ней! Я клапан даже не расстегивал. – Блею, глотая слезы, под дружное ржание нескольких сотен «самцов».
Среди моряков бытует легенда о том, что создатель российского флота Петр I, увидав однажды в Голландии под кустом российского матроса, занимающегося любовью с неприкрытой задницей, крайне возмутился и повелел «сие безобразие прекратить!» Так вот и повелось штаны моряков ширинкой не снабжать, а пуговицы иметь по двум сторонам, с откидывающимся клапаном. Ну, как на фрачных брюках.
Родители на это позорное свидание с комбатом ехать отказались. Приехал мой брат. И жена его, Оля.
Слушая, как Муфлон бьет копытом в дощатый пол кабинета, проторчал я под его дверьми битых два часа.
Кричит мой братишка Валера:
– Я брату верю! Требую медицинского освидетельствования! Как вы смеете?! Запрос прокурору!
– Товарищи курсанты! Произошло досадное недоразумение! Наш курсант, действуя по обоюдному согласию… Тьфу ты, ёж твою медь!..
Это я снова стоял перед строем всего курса. Теперь ржал тоже, не хуже коня!
Брат, оказывается, настоял на своем!
Проверили.
Лариска оказалась девственницей.
Процесс «обрезания» мне привелось пройти дважды.
Наше военное училище располагалось на Подоле – в историческом старом районе Киева, угнездившемся под горой вдоль Днепра. Здесь раньше была Киево-Могилянская академия.
Памятник великому мудрецу Петру Могиле, основавшему Академию, молитвой и палками вбивавшему в бурсаков знание философии, теософии, логики, до сих пор стоит на Красной площади Киева. Лицом к своему творению.
Мерзнет.
Теперь его никогда не наряжают в тельняшку, как бывало прежде.
Поговаривают, что наша «бурса» по душе была Первому секретарю ЦК Компартии Украины Владимиру Васильевичу Щербицкому. Не знаю точно.
По крайней мере, мы всегда принимали участие в ритуалах похорон высокопоставленных советских чиновников. Это называлось в курсантской среде – «поехать на «жмура». Три ритуальных выстрела холостыми, даже если покойный военным никогда не был.
Особенными считались назначения в Почетный караул для возложения венков к Вечному огню в Парке Победы 9-го мая! Назначались лучшие из лучших! Отличники боевой и политической подготовки! Парадные белые ремни, замена ремней на автоматах. По кусочку сала на завтрак.
Приезжали часа за два до появления Небожителей. Потом долго стояли.
Несли венки. Проходила Семья: Сам, жена Самого, дети Самого. Почему-то запомнился внук Самого в костюме не-по-детски, в расчесанной на косой пробор шевелюре, тщательно приглаженной гелем. В восьмидесятые прошлого уже века!
С сентября начинались бесконечные тренировки военного парада 7-го ноября! Сначала – рядом с училищем.
– Товарищ курсант! Бегите и скажите трамваю, чтобы он немедленно уехал! – орал в матюгальник начальник строевого отдела.
Коробки 20 на 20 человек. Побатальонно. Равнение в шеренгах, равнение в колоннах и по диагонали. Нам очень везло, что Крещатик – это не брусчатка Красной площади Москвы, а относительно ровный асфальт.
Но очень не везло в том, что мы – моряки. Обуты в ботинки. Мы никогда не носили сапоги.
Конечно, в виду отсутствия таковых, не могли их подковать элементами танковых фрикционов, как это классно получалось у курсантов танкового училища, или просто металлическими подковками, как авиаторы. У них получался шаг, как у «железных колонн Фридриха Великого». Мы брали только безупречным равнением. Вот нас и дрючили!
А еще мы знали, что только и исключительно мы в столице Советской Украины представляем могучий Военно-Морской Флот СССР.
Да и форма у нас красивая.
По утрам вскакивали по команде:
– Подъем! На зарядку становись! Форма одежды – трусы, ботинки!
В каждом взводе назначался в очередь «виноватый», который во время общей пробежки, на углу, в булочной, закупал, испугав ранних местных старушек, выбежав из строя в трусах и ботинках, свежие теплые батоны на всех, из расчета один на двоих, и гарантированно получал затем от комвзвода наряд вне очереди, пока остальные роняли под ноги слюну в надежде, что покупка произошла!
