Читаем Лопата онлайн бесплатно
Владимир НЕКЛЯЕВ
Лопата
Рассказ
«Литвинка божий?!. Тю, литвинок, ты ж чёртов!»
«Ага, пусть и чёртов, да не твой!»
Солнце над Яриловой горой всходило веселое — совсем не под настроение Тита. Но что сделаешь с солнцем? С Ярилой? Тут с самим собой не поделаешь ничего, а не то, что с богом…
В последние года Ярило невзлюбил за что-то Нальшу. Вот и в этом году еще в начале лета спалил хлеба. Почему он беду послал, на кого, на что озлобился? Про то даже вайдэлот Тур и верховный жрец, вещун Криве-Кривейта, который приехал в Крево, чтобы принести жертву Яриле, не дознались. Весь июнь стояла такая жара, что, казалось, плавились камни, и семью Тита, к которой вскоре должен был добавиться еще один рот, ждал голод. Да и не только семье Тита, но и всему Креву, всей Нальше, на земле которой и без солнечных пожаров было едва прокормиться, предстояло в этом году голодать.
— Давайте мне лопату, — сказал Тит сыновьям, как только поели. И положил около пустой миски, обтерев хлебом, ложку. Милава скоро родит, да мне и так уже…
Сыновья его, старший Вит, средний Дан, муж Милавы, от которой не сегодня-завтра должен был появиться у Тита внук, и младший Юр доели свое, также вытерли хлебом и положили на стол ложки.
— Сегодня?.. Или завтра?.. спросил Вит по праву старшего. И когда отец, промолчав на первый вопрос, на второй кивнул, Вит поднялся из-за стола. — Завтра так завтра.
За ним поднялись Дан с Юром. Говорить больше не было о чем. Воля отца — это воля отца. Как сказал, так должно быть.
С седой старины велся в Нальшанской земле обычай: когда хозяин, состарившись, ослабевал, не мог ни посеять, ни пожать, ни смолотить, а только съесть, он или переселялся из красного, хозяйского угла в запечье, или, чтобы не быть в семье нахлебником, просил дать ему лопату.
Большинство выбирало запечье. А лопату выбирал тот, кто не хотел доживать жизнь с мышами.
Обычай требовал, чтобы лопата была или с гумна, где ею хлеб на току веяли, или из дома, где на ней тесто в печь ставили. Чтобы имела отношение к хлебу — и было понятно: все. Сытно или нет, но наелся. Съел человек свое.
Перед заходом солнца он поднимался с лопатой на Ярилову гору, девять раз обходил вершину, где испокон веков было капище, вставал на колени, молился Яриле, а в тот момент, когда солнце склонялось к горизонту, склонялся вслед за ним, положив голову на жертвенный камень. Лопату, которую он принес на плечах, брал его младший сын и бил сверху. По затылку. Обычай требовал, чтобы делал это обязательно младший, — так замыкался очередной круг жизни. С последними солнечными искрами брызгала кровь, и жизнь заходила, закатывалась за границу земли и неба вместе с солнцем…
Тит не мог выбрать запечья.
— Что это с отцом? — спросил Дан братьев, собираясь в свой шалаш в Богушевском лесу, где он драл бересту, заготовлял смолу, деготь, уголь. — Ему же не время, здоровый еще…
— Сын твой здоровее будет, — кивнул Вит на Милаву, которая грела на солнце у стены сенного сарая свой огромный живот. — Не сегодня-завтра одним ртом станет больше. Значит, одним ртом должно меньше стать.
«Кто ж знал, что голод…» — хотел сказать Дан, но Юр опередил:
— Ты что его винишь? Он же не знал, что голод. А если б и знал, так что?..
На том разговор между братьями закончился. Юр пошел на свою пасеку, а Вит, бросив взгляд на круглые груди над круглым животом Милавы, сказал, облизнувшись:
— А то. Не надо было эту смолянку к нам тянуть. Из-за нее все беды. И вот увидишь, Дан: они еще не кончились. Если не так, пусть мне ни рыбы в реке, ни зверя в лесу…
Юр в их семье разводил пчел, бортничал, ведь чем еще, как не пчелами, однорукому заниматься, а Вит охотился да рыбачил. Он сложил высушенные сети, чтобы поставить их в Кревлянке на форель, взглянул еще раз на Милаву и пошел к реке.
Про то, что было, Вит правду сказал. Но про то, что будет, богам знать, а не Виту.
Беды начались после наезда на Смоленское княжество, откуда вернулись нальшанцы с богатыми обозами, а Дан еще и с полонянкой. Он не знал, как на самом деле ее зовут, а она не сказала, так Дан сам назвал полонянку Милавой. Известно, настоящее имя ее было другое, христианское, смоляне не держались так за языческую веру и обычаи предков, как нальшанцы, но какая разница, как называется это диво…
Милава была красивая, как богиня. Богиня красоты. Высокая, гибкая, с васильковыми глазами, белая-белая, с черными, как смола, волосами. Дан сказал, что нашел ее во дворце князя, но что она там делала, кем была, от Милавы было не дознаться.
Смолян ко времени последнего наезда Нальши уже обложила данью Орда, так что выходило, будто нальшанцы взяли в Смоленске не свое, а ордынское. Меньше чем через год поскакало на Нальшу шальное войско Бурундая вместе с дружиной великого князя Василька Романовича. Нальшанский князь Давмонт кинулся за помощью в Новогрудок к свояку, великому князю литовскому Миндовгу, но свояк не помог. Была у свояка другая цель: присоединить к Новогрудку, к Литве, Нальшанскую землю, ослабленную набегами Бурундая. А в Крево вместе с князем Васильком прискакал смоленский князь Глеб, и вместе они Крево разоряли, жгли его в поисках полонянки, про которую говорили, что она была невестой смоленского князя, но не нашли ее, спрятанную Даном в шалаше Богушевского леса.
Когда Василёк с Глебом покинули ограбленное Крево, когда Дан привел Милаву и когда все, кто остались живыми, потребовали принести ее в жертву Яриле, чтобы он сжалился над Нальшей, вайдэлот Тур сказал: «Нет, Ярило дал мне знак, что ему нужна другая жертва. Б
Был тот знак или не было знака, но полонянку Милаву не принесли в жертву Яриле, а в Новогрудке неожиданно умерла княгиня Марта. Жена великого князя Миндовга. Сестра княгини Агны, жены князя Давмонта. Здоровая, тридцатилетняя — и вдруг…
Дивная смерть. «Великая княгиня — великая жертва, какой хотел Ярило!» — оповестил вайдэлот Тур, и все на какое-то время успокоились, кроме самого бога Ярилы и великого князя Миндовга.
Когда-то Марта звалась Ведой и была женой князя Вишымунта, которого вместе с братьями его Ердзивилом и Спрудейком убил Миндовг, чтобы взять Веду, — так она ему приглянулась. И взял он язычницу Веду, которую окрестил Мартой, и она родила ему двух сыновей, Репика и Руклю. Гуляя с ними перед сном, Марта и умерла.
Сама?.. Какая это мать, молодая и здоровая, умирает, гуляя с детьми?..
А Миндовг много кому умереть помогал, так что самые разные слухи ходили…
Когда с вестью о смерти Марты прискакал в Крево гонец и княгиня Агна засобиралась в Новогрудок на похороны сестры, верховный вещун Криве-Кривейта позвал князя Давмонта на Перунову гору: «Сам не поезжай, князь, и не пускай жену». — «Почему?» — «Сам поедешь на смерть, а жена твоя — на насилие. Так говорят боги — и так стоят звезды».
Сам Давмонт не поехал, не очень-то и хотелось ему видеть Миндовга, а жену свою норовистую на то, чтобы не ехала, не уговорил. Та одно твердила: «Не знаю, что сказали боги, но знаю, что про меня люди говорить будут, если я с сестрой не попрощаюсь».
И дал ей князь дружину в тридцать человек с молодым Титовым сыном Юром, и отправил в Новогрудок.
В Крево вернулась только половина дружины, побитая и посеченная. Агна не вернулась. Юр, который остался без правой руки, поведал такое, что даже Тит, хорошо знавший Миндовга и в играх, и в сечах, не сразу поверил. На поминках по Марте великий князь плакал, жаловался на судьбу и на богов, которые забрали у него жену, а потом вытер слезы и объявил, что перед самой смертью Марта высказала последнюю волю свою: жениться князю на ее сестре! И взял Миндовг себе в жены Агну, жену Давмонта. Насильно взял, как когда-то Марту, убив ее мужа Вишымунта. Так Марта все же стала вдовой, а тут — при живом муже.
Сошел ли с ума великий князь или так ему одиноко под конец жизни стало, что уж и не знал, как повеселиться, гадать про то мог кто угодно, но не Давмонт. Ему оставалось одно: отомстить за оскорбление. Уничтожить Миндовга.
Одному нальшанскому князю было это не под силу, он начал искать сообщников. И нашел литовского князя Трайната. Как Давмонт мечтал о мщении, так Трайнат, племянник Миндовга, мечтал о великом княжеском престоле. Договорившись, они собрали дружины как будто для того, чтобы помочь Миндовгу завоевать Брянское княжество, но с полпути повернули на Альконы. Там, в устье Сулы, было поселение великого князя. Они пришли вечером, на ночь стали в лесу, а утром напали…
В дружине Давмонта была вся семья Тита, кроме однорукого Юра. Сам Тит, Дан и Вит. Секли так, что живых не оставили. Миндовга забил сам Давмонт, сыновей великого князя, Репика и Руклю, Тит с Витом, а Дан засек Агну. Побросали их, на куски посеченных, в реку — и двинулись на Новогрудок. В столице великого князя Миндовга уже знали про его гибель, открыли перед Трайнатом и Давмонтом городские ворота.
Месть рождает месть, больше ничего она не рождает. Трайнат недолго пробыл на княжеском престоле, его задушили слуги Миндовга. А Войшалк, старший сын Миндовга, собрал войско и напал на Крево, заставив Давмонта сбежать во Псков. Там нальшанский князь принял христианство, женился, стал князем Тимофеем и до конца жизни мстил Литве и Нальше, посылая наезд за наездом, набег за набегом на землю отцов.
— Отец, ты не забыл, что у Юра нет правой руки? — спросил Дан, собираясь в лес. — И он не левша. Смотри, чтоб не вышло так, как как-то с Драговитом… Помнишь?
Это все в Креве помнили. Младший сын Драговита был квелым, слабым на руки. Драговит лег под лопату и живым остался. Только искалеченным. Не двигался два года, пока не умер.
Такой доли никому не пожелаешь.
— Юр хоть и с одной рукой, но…
Дан не дослушал, зашел в стойло, вывел жемайтийского жеребца, которого тоже пригнал в обозе из Смоленска.
— Но поговорил бы ты, отец, с вайдэлотом, чтоб или Вит заменил Юра, или я… Вайдэлот хитрый, что-нибудь придумает.
— Что он придумает? По обычаю младший сын забивает лопатой. А если вайдэлот нарушает обычай, так какой он вайдэлот?
— Ну, смотри… Придумали ж вы с ним, как Милаву не принести в жертву Яриле.
Дан вскочил на коня, Тит взялся за узду:
— Ты сам хочешь меня забить?
— Нет! — кнутом огрел Дан жеребца, тот взвился свечкой, едва руку Титу не вырвав, и Тит подумал вслед среднему сыну: «Еще как хочет!..»
Когда Дан привел в дом Милаву, когда Тит увидел, как она, будто черную тучу над белым снегом, волосы с груди на плечи перебрасывает, тогда зашумела в нем кровь — и первое, что подумалось: «Кому-то из нас, или Дану, или мне, из-за этой смолянки не жить». И не только потому, что Милава была красивой. Добронега, жена Тита, которая умерла, народив ему пятерых сыновей, из которых выжили трое, тоже была красивой. Очень. Так что Тит привык к женской красоте. Но у Добронеги не было того, что он сразу почувствовал в Милаве. Того, что может быть, Миндовг почувствовал в Агне, из-за чего и взял ее силой на поминках по жене. Забрал у Давмонта. И Тит, как только увидел Милаву, почувствовал это. И понял, что заберет ее у Дана.
И забрал. Но не так, как Миндовг забрал Агну. Не открыто, а тайком. Как только Дан в свой шалаш лесной отъехал, Тит взял смолянку. Она и не противилась, потому как почувствовала в нем, может быть, то, чего не почувствовала в Дане. И в следующий раз, когда Дан уехал в шалаш, сама к Титу пришла.
Так они и жили втроем. Сын со своей женой — и отец с женой сына. Язычника Тита это не смущало, а Милава, которая выросла и была воспитана христианкой, мучилась. И мучила Тита. «Это грех. Это грех. Так нельзя, так нельзя». Какой грех? Почему нельзя? Это природа, страсть. Куда она ведет, туда за ней идут. Звери, люди. И потом, еще недавно в нальшанских семьях и по две, и по три жены было. Прадед Тита с тремя жил. Кормил их, детей кормил — и жил. Не мог бы кормить, не жил бы.
Вот теперь Тит не только Милаву, никого кормить не может — и уходит ото всех. Ложится под лопату. Все по обычаям предков, по вечным законам жизни, а не по принесенным откуда-то писаниям. Кто и где их писал? Что в них?.. Милава ему поведала. Если по ним жить, так человеку не повернуться. Самому ничего не решить. Вот он сказал Милаве вчера, что пойдет под лопату. Она давай креститься, молиться. Снова: «Нельзя, нельзя. Грех, грех. Страшный, смертный». Почему? Грех за печью с мышами жить! Даже не так грех, как позор. А тут какой позор? Никакого. Перед кем? Ни перед кем. А если нет позора, нет и греха. А она свое: «Грех перед Богом, который жизнь дал». Ну, если даже дал, так теперь она моя — и я сам с ней разберусь. Как решу, так и будет.
Вообще все, что в тех писаниях — для слабых людей. Не могу, де, под лопату лечь, Бог не позволяет. Буду в запечье с мышами сидеть. Недаром Миндовг, сильный человек, отрекся от навязанной ему христианской веры и вернулся к вере языческой. Вере предков.
«Это святотатство, — сказала Милава. — Он осудил себя на муки вечные. Бог такого не прощает».
Когда Тит первый раз взял ее, Милава долго рассказывала ему о своем житье — и он слушал. Лежал на спине, гладил ее по волосам и слушал, что она рассказывает. Никогда раньше такого не было, потому что кого слушать? Что может сказать женщина? И обычно он успокаивал плоть, выбрасывал семя — и все. Натягивал одежду — и или на работу, или на войну. А тут лежал и слушал, удивляясь самому себе, ее повести про детство, про родителей, про ее любовь, про ее Бога…
«Вы дикари, — говорила она. — Вы молитесь идолам. У вас не сосчитать богов и божков, которым вы приносите жертвы, и они вместе с вами пьют, едят, хохочут». Он смеялся: «Так хорошо же с богами, если они с нами». — «Бог один, — приподнималась и крестилась она, — и он Бог-Отец, Бог-Сын и Бог- Дух Святой, и он тот, кто пошел на мучения, пожертвовал собой для нас, дал распять себя…» — И Тит спрашивал: «А зачем? Меня татары, у которых свой бог, распять хотели, так я не дался, забил четырех и убежал…» — а она рот ему закрывала: «Говорю тебе, что Бог во всех один, нет бога татарского или нальшанского…» — и он руку ее целовал, сам не осознавая, что женщине руку целует.
