Читаем ЛК онлайн бесплатно

Шумный город потихоньку отпускает своих обитателей – люди, уставшие от бесконечного движения и неминуемой тоски будней, ищут утешения в своих теплых, но ужасно одиноких домах. Разбредаются по муравьиным тропам влезают в свои соты – эволюционировавшие каменные пещеры, наслоенные друг на друге. Тут лицо мужчины – шрамы на его коже, словно рельеф жизни, где крайний поезд вывозит его в тыл, последним. Возглас приближается к губам.

Расскажи мне срочно!

Озарение рушится первым этапом. Принятия конца – отрицание. Он убеждает себя, что лишь жестокая шутка фатума навела его на данную мысль – обесценивает слова, смягчает опасения. Он, как сфинкс, свернулся в клубок оттопырив позвоночные острова, а мир вокруг начал мерцать спонтанными оттенками, сердце стучит всё громче. Возникает ощущение как будто ты летишь на огромной скорости ощущая как все что есть вокруг сжимается внутрь самого себя, визуально уменьшаясь. Так все завершилось. Эта стадия принятия конца открывает сложные двери в самого себя, начиная гонку мыслей в голове.

Гнев, раскатывающийся в голове, словно безудержный шторм. Внутренний голос разбужен, кричащий обиды и страха, требующий рассказать ему всю суть, выйти из тени мечт и ложных иллюзий. Мысли о смерти и конце преобразуют его в нечто, уничтожающее всё на своем пути – беспощадное противостояние с самим собой. Волны трепещут, заметив его злобный взгляд, с невероятной ненавистью.

Тотальный мрак накрывает своими угольными крыльями. Белая пелена распространяется выше головы и заполняет пространство под ногами. Именно здесь чувствуется полная обособленность, самобытное существование человека в обрывках легенд и старых законов. Восклицание "Расскажи мне!" возвращается тихим без звуковым пониманием, словно последний крик затерянной души, отчаянно пытающейся найти свое место в общей бесшовной мозаике. Эта стадия требует от него морального искоренения перед самим собой, который даст повод двигаться дальше.

В сжатом пространстве начинает появляться толика искушенного упования на то, что чудеса всё-таки задержат дыхание в его подконтрольном мире. Где он договорился. Он замечает свет блестящих звёзд, недавно ушедших спать. Где рыба выпрыгивает из графина и уплывает от нас, где мы вынуждены наблюдать смену нашего фокуса, с плавников, на проливающийся сосуд. Стадия размышления и переговоры с самим собой – лишь шелковая линия, на которой стоит балансировать.

Тут он находит в себе силы для реализации мягких соприкосновений снов противостояния с неминуемым концом. Он уже начинает принимать его, сознательно интегрируясь в систему бесконечных узлов лабиринта. Ничего не выходит, уже нет ни одного привычного образа. Суть вещей о которых шли разговоры навсегда потеряна, так и не успев проявиться в виртуальности.

Впервые за весь свой опыт, мы открываем свое сердце миру, принимая на свои плечи груз ответственности за нашу жизнь. Внезапные вспышки мыслей начинают казаться не такими далекими и чужими. Мы создаем свой образ ближайшего, наполняя его красками и линиями своих самых сокровенных желаний о которых никто не догадывался.

Бережливо пробуждаясь от потрясного, он отыскивает значимость былых своих дней, и откровенный потенциал в новом. Он покидает свой собственный сферический клубок, разящий волной скрытых намеков и шифров, отплывает от равнодушия к своим былым эмоциям, становясь вечным обладателем своего знания. Отныне "я" противостоит власти конца, начав размашистые шаги по этапу исследования своей сущности.

Начинает готовиться к предстоящему мгновению – целый мир несчитанных веков доступен ему, расстилается океаном пред его ступнями. Апогей самопознания искрится на его пальцах, словно звезда неяркого космоса.

Его дума творит свой опус – убирая из памяти все и завершая его целостность распадом любой новой мысли и желание воли действовать. Наступает реализация всех черт и пороков – человечности яркие страницы. Тихо, почти незаметно, он погружается в эту ступень настоящего ничего, ничего не осознавая. Эта та неизбежность дремлющего потенциала его существования.

Существует искусство ухода от того, что вокруг тебя, определенная церемония, необходимая для уничтожения материальных ценностей. Избавление от символов выраженных в инструментах. Это тщательное и методичное сжигание – когда-то скрытая мечта на задворках его сознания – медленно материализовалось в реальность. Угольно-черная пещера постепенно поглощает все, что может, одно за другим. Тот обычный осенний вечер начался как вдох, ожидающий выдоха, тишина нарушалась лишь шелестом одного хрустящего малинового листа под его ногами, как будто природа тоже начала отбивать похоронный звон на могиле его мирских привязанностей.

Когда он стоял в полумраке своей просторной гостиной, выражение его лица искажали не боль или тревога; это было предвкушение – предвкушение, которое заставляло его пальцы подергиваться, как за несколько минут до первого свидания. Его взгляд скользил по каждому предмету с порочной радостью, наслаждаясь роскошными тканями и сочными породами дерева, которые украшали его дом. Но теперь все они были мишенями для уничтожения, что свидетельствовало о его новообретенном знании.

Приступая к ритуальной чистке, он вонзил нож для резки картона в гладкую поверхность своего кожаного дивана. Он скрупулезно извлек из земли обрывки некогда эластичной ткани, теперь напоминающие ленты: клочья разлетались по холодному деревянному полу, как испачканное кровью конфетти. Он наслаждался реакцией, которую это вызывало: резким шипением лезвия, проходящего сквозь волокна, сухим шелестом разрываемой кожи, вздохом, который оно издавало, создавая вакуум, в котором его прежняя жизнь со скрежетом исчезала.

Уйти, оставить для других – было его единственной мантрой, стучащим барабаном в глубине его груди, тиканьем маятника, отмечавшего биение его сердца. Он повернулся к камину из жемчужно-белого мрамора, где лежала его ценная коллекция антикварных часов, отсчитывая последние секунды. Серебряные циферблаты часов сверкнули, словно подмигивая, когда он приветствовал их уничтожение. Размашистыми жестами он ударял по каждой детали его пожилого, каждый удар был подобен вулканическому взрыву, одновременно вызывая ликование и потерю каждой раздавленной шестерней и треснувшим сапфировым стеклом. Наше время закончилось.

Книги: следующая жертва. Он разрывал их колючки на части, как потрошат свежевыловленную рыбу. Держа их отрубленные тела, развернутые веером страницы, словно крылья охотничьего трофея, он подбросил их в воздух. Они грациозно описывали дугу, делая пируэты, когда плыли вниз, оскверненные истории о ныне списанных солдатах, возвращающихся на поле боя, – яркий ливень в оттенках сожаления и радости. Он собирал воспоминания, как грязные монетки, воспоминания расплывались и деформировались друг в друге, как слои расплавленного воска. Это та информация делающая нас такими, какими мы должны и уйти.

Ненасытный голод толкал его на материальные банкеты в других залах, каждый из которых открывался ему со все возрастающим декадентством. Ванные комнаты, кабинеты, спальни – все было ободрано, сожжено и разорвано собственными руками, методичными, как у ремесленника. Холодные стены поглощали эхо каждого тщательного сноса, ни разу не позволив насладиться передышкой. Шрамы начали проявляться на его коже: синяки, царапины и порезы усеивали его плоть, как изломанные части его вещей.

Наконец, он добрался до своего будуара, что стало кульминацией его очистительного безумия. Он открыл двойные двери, за которыми стояла кровать, застеленная безукоризненно белым бельем, таким же нетронутым, как выпавший снег. Дрожащими руками и дрожащими губами он наклонился, чтобы запечатлеть мягкий, нежнейший поцелуй на полотне, прощаясь со своим последним пристанищем, прежде чем разорвать его в клочья, как останки любимого призрака.

Теперь, когда вращающийся волчок остановился на краю пропасти своего существования, он, спотыкаясь, бросился в объятия ночи, бродя по улицам в поисках спящих душ, которым мог бы отдать остатки своей опустошенной жизни. Луна была свидетелем того, как он осторожно вложил фрагмент своей истории в руки дрожащего бродяги. Звезды бдительно следили за его действиями, когда он наполнял почтовый ящик матери-одиночки бумажными кульками с остатками своей жизни.

Приближался рассвет, туман рассеялся, сменившись тихим приятием того, что ночная работа прошептала о своем окончании в его усталых костях. Солнце медленно пробиралось в этот мир, как тень ледяной бутон цветка осмеливается распуститься, освещая его прерывистое дыхание – мечтатель, наконец, пробуждающийся от лихорадочного сна.

Его мир, теперь очищенный и пустой, был наполнен лишь отголосками прошлого, блистательными моментами, одновременно блестящими и зловещими. Стены вздохнули с облегчением, когда его палец зашевелился, синхронизируясь с торжественным ритмом его сердцебиения. Теперь, пустой, как кенотаф, он обнимал пустоту со всем чувством очищения, обновления, перерождения.

В его святилище грифельная доска была начисто вытерта, чистый холст, лишенный красок, которые когда-то составляли мозаику его существования. Бесконечную рекурсию с обрывками последних деталей? Которые он так скрупулезно хватал своими ладонями. То, что раньше пристально смотрело на него, дразня калейдоскопом материального изобилия, сменилось мрачной тишиной и забытым покоем, которые шевельнулись в нем. Пустота была такой же резкой и шокирующей, как внезапное погружение в ледяную воду, но это была метаморфоза, кокон сбрасывал кожу гусеницы, чтобы выковать крылья бабочки.

Когда он стоял в центре своего нового царства, на его потрескавшихся губах расцвела улыбка. Хаос, окружавший его, закончился, передышка наступила в криках и звоне бьющегося фарфора. Именно в этой безграничной тишине он почувствовал, как мир внутри него пробуждается: его чувства обострились, ветер пел ему, омывая его раны, а солнце заново раскрашивало его душу мазками надежды. Эта чистая смерть материализма не была решением, рожденным страданием или даже отчаянием: это была коронация в муках прекрасного, блаженного забвения – рождение человека, который стремился жить в отражении освобождения. Спотыкаясь об окно, он слышит долгожданный хлопок за спиной.

Мы пришли сюда, чтобы найти утешение в горечи существования. Наблюдая из окна своей квартиры на этаже, холодный солнечный свет пробивался сквозь голые ветви зимних деревьев, отбрасывая слабый отблеск на пепельный ковер под ногами. Он закрывал глаза, и перед ним открывалась панорама тактильной светотени, коллаж пустоты, загроможденный лишь реликвиями его прошлого: артефактами неудачных браков, несбывшихся мечтаний и давно потраченного финансового состояния – каждый из них соперничал за звание самого прискорбного решения, которое он когда-либо принимал. Наполовину развернутая рулонная пленка, отполированная временем, содержала изображения смеха – смеха, который покинул его, как батальон, спасающийся от бедствий войны.

Как же до этого дошло? Он не раз ставил это под сомнение. Но теперь, когда он расхаживал по лабиринтообразным залам своего убежища, превратившегося в скотобойню, среди проглотившего его хаоса была только уверенность, непоколебимая ясность. Он принял свое решение, и вместе с ним пришла убежденность, которую не могли постичь никакие растраченные впустую эмоции. Пришло время избавить его жизнь от бесчисленных пережитков, свидетельствовавших о его неудачах. Испепелить саму основу существования, которая преследовала его, как фантомная конечность.

Подвал его жилого комплекса служил первой из многих могил, зияющей пастью, до отказа забитой отбросами его разбитой жизни. И когда он открыл дверь, его встретил удушливый смрад разложения. У подножия лестницы лежал чемодан, его облупившаяся изумрудная краска свидетельствовала о коварном распространении плесени, заполонившей углы комнаты. Он опустился на колени перед реликвией, его пальцы ласкали медный замок, который давным-давно потускнел.

Внутри сундука ожидали остатки его распавшийся жизни: потрепанные фотоальбомы, когда-то переплетенные с точностью швейцарского часовщика, теперь изуродованные скрежещущими зубами ненависти; пара голов фарфорового птенца, которые вместе заглядывали в бездну, теперь безглазые и искалеченные, обреченные на незрячую вечность. Он оглядел обломки со смесью презрения и жалости.

Наверху, на чердаке, в мавзолее пыли лежала могила из засохших пожелтевших газетных вырезок и потрескавшихся виниловых пластинок. Среди саркофагов из паутины и разлагающегося картона были забальзамированы призраки его прошлых достижений, ожидающие погребения. Изображения того времени, когда его восхваляли, и даже почитали. Горькая ирония не ускользнула от него, когда он изучал ветхий диплом, свидетельствовавший о некогда многообещающей карьере.