Читаем Ливень в степи онлайн бесплатно

Посвящаю светлой памяти

Ади Нимаевны Дармаевой, моей доброй матери,

которая всегда была щедрой на светлую любовь

и нежную ласку ко всем детям -

своим и чужим.

Автор

Не напоминает ли наша земля, щедро усыпанная семенами цветов и трав, старую мельницу, поседевшую от белой мучной пыли?

Семена малюсенькие - не всякий старик или старуха разглядит их без очков на своей темной ладони. Вот большой куст. Соберите с него все семена так, чтобы не уронить ни одного, и то вряд ли наполните наперсток. Осенний ветерок, перемешав семена с холодной пылью, с ледяными крупинками первого снега, швыряет их куда попало, покрывает ими свой шальной путь…

Маленькие семена, то темные, то белесые, похожи на зернышки пороха. И как порох таит в себе огромную силу взрыва, испепеляющий пламень, так и в семенах цветов и трав скрыта волшебная сила, которая словно дремлет в них до поры. В семенах скрывается зеленая кровь будущих цветов, трепетное биение новой жизни, яркое пламя степных красок.

Брошенные ветром на землю, они не знают своей дальнейшей судьбы. Но придет время, и они услышат звонкий и гордый голос весны: «Проснись, поколение новых цветов!» Семена пробудятся после долгого сна. Вы видели, как просыпаются в колыбельках маленькие дети? Зевают, тянутся, потом начинают оглядываться по сторонам…

Оказавшись случайно по соседству, совсем разные цветы живут мирно, не обижают друг друга. На всех хватает и сладких соков земли, и ласкового, теплого света солнца. Это если среди них нет мрачной, темной, прожорливой крапивы. Она будет все глубже и глубже запускать свои хищные корни, чтобы побольше захватить живительных соков, поднимет высоко над другими свои жадные широкие лапы, чтобы одной зацапать все весеннее тепло, весь свет солнца. Притронься к ней - и она ужалит ядовитыми иголками.

Как-то ранней весной я устало шел с работы. Захотелось чуть отдохнуть, и я прилег у дороги на мягкую молодую траву, не успевшую посереть от дорожной пыли.

Цветов вокруг было еще мало. Но сколько их должно вот-вот распуститься! Благоуханные чашечки будут полны не только росою и медом, покажется, что они до самых краев наполнены песней цветов.

Почему, когда думаешь о цветах, мысли непременно переходят на судьбы людей, будто между ними протянута золотая ниточка из солнечных теплых лучей? И в тот день, разглядывая еще не раскрывшиеся бутоны цветов, я вспомнил одну давнюю историю. Давнюю, но не позабытую… Бывает, чуть прикоснешься случайно к звонким струнам певучего хура[1], и в тебе вдруг пробудится дремавшая у сердца песня…

События, о которых я хочу рассказать, произошли, когда царь был уже свергнут. Великая Правда одержала победу, повсюду утверждалась новая, светлая жизнь. Но это не виданное раньше новое кое-где с трудом вступало в свои права.

Степь…

Солнце взойдет не скоро.

В этот ранний час еще чувствуется легкое дуновение прохлады, но оно уже слабее, чем было ночью.

Степь. Там и тут - совсем рядом и у подножья дальних пригорков, расположились войлочные юрты и деревянные летники улуса. Возле одного из них накрепко сколочена из длинных толстых жердей загородка для дойных коров. Видать, жилистый, умелый человек строил ее…

Опершись на загородку, стоит моложавая на вид женщина, смотрит, как ее невестка доит коров. Невестка молоденькая, тоненькая, почти ребенок. «Какая у меня быстрая, сноровистая невестка, - ласково думает о ней свекровь. - И красивая…»

Невестка Жаргалма, которая доит коров, еще не очень твердо знает все многочисленные обязанности жены, прошло лишь три месяца, как из ее шести тонких девичьих косичек сплели две толстые женские косы. Всего три месяца, как она перешагнула порог юрты своего мужа. Ой, каким высоким показался этот порог для семнадцатилетней девушки! Разве успеешь все узнать, ко всему привыкнуть в новом месте за каких-то девяносто дней?…

Ханда, мать ее мужа, каждый день встает рано и, сделав что надо по дому, выходит на улицу любоваться своей невесткой, которая уже доит коров. Свекровь никак не может наглядеться на Жаргалму, радуется, что сыну досталась такая умная, ловкая, красивая жена. Добрых слов для невестки у свекрови больше, чем зерна в ином амбаре.

«Хорошая она у нас, - думает свою приятную думу Ханда. - Сильная, все умеет делать… Счастливые отец и мать, вырастившие такую девушку. И я счастливая, теперь она в нашей юрте живет. Жалко, что мой муж рано ушел в страну богов, не увидел жены единственного сына».

Ханда вспомнила мужа, вздохнула. А мысли все лились и лились: «Когда я была молодой, не умела так хорошо доить коров. А у Жаргалмы молоко шумит о подойник, как будто десять шаманов дружно бьют в свои бубны. Ни одна капля мимо подойника не упадет. Работящая невестка, и в юрте, и на дворе старается, мне работы не оставляет. А я ведь не могу долго сидеть без дела. Без работы скорее состаришься». Ханда поудобнее оперлась на загородку. «У кого поблизости есть такая невестка? Хоть на коня садитесь, ищите, не скоро найдете. Чужих хороших детей приятно хвалить, а ведь Жаргалма наша, собственного моего сына жена».

Ханде хочется поговорить с невесткой, но зачем надоедать ей? Жаргалма - второй ребенок у нас в семье, кроме сына. Что из того, что ее другая мать родила? Зачем говорить? Она умная, сама догадается, какие мысли, какие слова на душе у свекрови. Люди же не кричат во все горло свои молитвы богам, чтобы те их услышали, ламы говорят, что до богов доходят все думы, все помыслы…

- Жаргалма, - не вытерпела, наконец, Ханда, - я принесу второй подойник, помогу тебе.

- Не надо, мама. Две коровы осталось, я их мигом.

Жаргалма начала доить красную Пеструху - спокойную, добродушную корову. Она, кажется, даже не дышит, пока ее доят, боится помешать, наверное… У нее большие, раздутые бока и на каждом - по круглому белому пятну, величиной со шкуру ягненка. В густые сумерки, когда Пеструха пройдет неподалеку, покажется, что это не пятно на ее боку белеет в темноте, а спустилась с неба луна и катится низко над землей. Она старая корова, зубы у нее истерлись. Из Пеструхи давно можно бы сделать мясо, да жалко: она дает неиссякаемый ручеек молока, каждый год дарит хорошего теленка.

Жаргалма отнесла полный подойник в маленькую загородочку, поставила там, чтобы коровы не опрокинули или не выпили.

- Ты иди в юрту, Жаргалма, - сказала Ханда. - А я выпущу коров на пастбище.

- Я все сама сделаю! - весело откликнулась Жаргалма. - Одна справлюсь. Вы бы отдыхали, зачем так рано встаете?

- Знаю, что справишься, - с ласковой гордостью ответила Ханда. - Ты вон какая быстрая. И коровы к тебе уже привыкли. Даже вон та однорогая, а ведь норовистая…

Они загоняют в тээльники[2] сытых телят, выгоняют коров из загородки - они пойдут на пастбище. Забрав подойники, женщины направляются домой. У Ханды уже готов чай, женщины наливают себе по чашке.

Глаза у Жаргалмы слипаются, но она стесняется снова раздеться и лечь в постель. Берет в руки шерстяные носки мужа, хочет зачинить.

- Не надо сейчас, Жаргалма, - останавливает ее свекровь. - Зима не завтра придет. Ты ложись, не выспалась же…

- Не хочу, мама.

- Ну, ну… Ложись и спи, вижу, что глаза слипаются. Я все понимаю. Тоже ведь молоденькая была, замуж выходила. Стеснялась, как и ты…

Жаргалма молча раздевается и забирается под теплое одеяло к спящему мужу. Уснуть сразу не может, тихонько лежит и с благодарностью посматривает на свою добрую свекровь. Вот как получилось забавно: девяносто дней назад она даже не знала Ханду, а теперь называет ее матерью. И не по обязанности, а с радостью, от всего сердца. Может, свекровь чем-то похожа на родную мать? Все три месяца Жаргалма искала это сходство. Родную мать зовут Мэдэгмой. Имена разные, лицом несхожие… Родная мать на пять лет старше свекрови. А во всем остальном как родные сестры. Для той и для другой Жаргалма еще маленькая, обе хотят, чтобы она всегда была довольна и счастлива, чтобы не ведала ни нужды, ни печали. Обе желают, чтобы она вкусно ела, сладко спала, была веселая. Жаргалме кажется, что она без конца будет находить в этих двух женщинах самые дорогие богатства - нежность и любовь.

Девяносто дней, девяносто ночей живет Жаргалма в этой долине с лысыми сопками, с ручейками Тургэн Горхон и Жаа Булак. Неужели за все это время никто & ее не огорчил? Как же, была и у нее обида, страдало и ее сердце.

Эта обида явилась совсем нежданно. Вскоре после свадьбы к ним в юрту зашел незнакомый высокий костлявый человек с седыми висками и редкими длинными усами. Жаргалма была одна дома. Как и полагается, налила гостю одну, потом вторую чашку чая. Седой вислоусый старик, от которого несло табаком и водкой, поглядел на нее мутными, сонными глазами и вдруг схватил за руку выше браслета. Жаргалма стала вырывать руку.

- Отпустите, что вы делаете!

Рот у старика был набит хлебом с маслом, он не торопливо жевал. А когда проглотил, визгливо хихикнул и сказал:

- Хи… Славная бабенка, красивая. Ты не гляди, что я седой, я еще не очень старый.

- Как вам не стыдно? Отпустите, - вырываясь, со В» слезами проговорила Жаргалма.

- Я поиграть с тобой хочу, - снова захихикал старик. - Ты ведь играешь со своим Норбо?

Жаргалма не помнит, как схватила свободной рукой со стола чашку горячего чая.

- Отпустите, а то глаза вышпарю.

Костлявый сразу отпустил. Чуть-чуть постоял у стола и пошел к двери.

Жаргалма дала волю слезам.

А второй раз - никто вроде и не виноват, никто не обидел. Она пошла по воду, села на берегу и вдруг заплакала. Без всякой причины. Вспомнила родную мать и заплакала из жалости к ней: скучает, наверное, не ест, не спит… Или болеет. Зовет Жаргалму, молится, чтобы ей было хорошо в чужом улусе…

С востока подул тогда теплый ветерок, ласковой струей, точно теплым дыханием, коснулся ее щек, легонько тронул волосы на висках. Жаргалма решила, что это мать с ветром посылает ей свой привет. Подумала так, а слезы хлынули еще пуще. Старалась успокоиться, не плакать, но не могла. Выплакалась, на душе стало легче. Дома муж ничего не заметил, добрая же свекровь поняла, что она плакала. Приласкала Жаргалму, не стала расспрашивать.

В то утро, когда Жаргалма прилегла отдохнуть, она уснула и проспала долго. Солнце поднялось высоко, в юрте гудели мухи. Жаргалма по запаху поняла, что мать вскипятила молоко, сварила арсу… Она почувствовала и запах свежей только вынутой из золы лепешки.

Жаргалма не слышала, когда встал Норбо. Это было плохо, она встревожилась: «Как долго я спала… Соседки узнают, скажут - ленивая, до полдня в кровати валяется. Из хороших просто попасть в плохие, это и мама мне говорила. Что мама еще говорила? Плохие люди всегда стараются, чтобы невестка споткнулась, поперек дороги веревку натянут… Упадешь - сразу не поднимешься». Так мать остерегала ее перед замужеством.

Когда Жаргалма оделась, убрала постель, умылась, в юрту вошла свекровь с полными ведрами воды.

- Зачем вы?… - смутилась Жаргалма. - Я бы принесла…

Свекровь добродушно улыбнулась:

- А меня ты усадишь с правой стороны очага, да? Буду сидеть-посиживать, ожидать с открытым ртом куска повкуснее, посматривать, что принесут чужие руки? Нет, доченька. Мы, бабы, созданы богом, чтобы работать днем и ночью. Знаешь, как лошади работают, у нас с ними одинаковая судьба… Ты, доченька, не усаживай меня за очаг, я еще здоровая.

Жаргалма раскинула на полу лысую, обшарпанную шкуру жеребенка с четырьмя дырками там, где когда-то были у него глаза и уши. Поставила низенький продолговатый столик с облупленной коричневой краской. Какой-то мастер разрисовал коричневое поле зелеными листочками, редкими красными цветами. И все это оплел тонкими золотыми нитями. Красиво получилось. Жаргалме жалко, что краска облупилась и потускнела… «Как попал в нашу юрту этот столик? - думает Жаргалма. - Наверное, из дацана[3] принесли. Раньше он, видать, был повыше, но ему опилили ножки. Жаргалма улыбнулась: - Боялись, чтобы столик не убежал из юрты, и укоротили ему ноги».

Она берет с деревянной тарелки лепешку, отламывает кусочек, кладет на него масло. Лепешка горячая, масло тает, стекает по пальцам, старается капнуть на грудь, на подол. Жаргалма делает ложкой ямочку в горячей мякоти лепешки, кладет в нее масло.

Жаргалма уже не стесняется, ест сколько хочет, досыта. Она знает, что никто не назовет ее обжорой - ни свекровь, ни муж… В первые дни после свадьбы, когда уехали домой провожающие, она съела чашку арсы и сказала, что наелась, больше не хочет. Но разве проведешь свекровку, новую заботливую мать? Она все видит, все знает, не хуже, чем богиня домашнего очага Сагаан Дара ахэ, Белая матерь Дара.

- Ты что это? - всплеснула тогда руками свекровь. - Уже и наелась? Одну чашку съела и сыта? А чашка-то какая! Не больше коровьего глаза. Не поверю, что ты и дома так мало ела. Теперь твой дом здесь, ешь досыта. Когда девушка выходит замуж, у нее желудок не уменьшается. Забот прибавилось, работы стало больше, надо и есть как следует. Иначе и заболеть можно…

С тех пор Жаргалма стала есть столько, сколько хотела, как дома. Даже при посторонних.

С детства, с того дня, как Жаргалма стала все понимать, о чем рассуждают взрослые, до самой своей свадьбы она много слышала о трудной жизни молодой женщины в чужой семье. Оторвут тебя, как кусок мяса от живого тела, и отправят в дальние, чужие края, где ты никогда раньше и не бывала. Отдадут навсегда, на всю жизнь. Будешь весь век жить среди чужих людей. И не только злые соседки, но и твой муж, его отец и мать, сестры и братья мужа будут смотреть на тебя с недоверием, будут видеть в тебе лишь одни недостатки. Поставь один раз не по-ихнему заплатку на тулуп, всю жизнь будут корить, скажут, что иголку держать не умеешь… Пригорит когда-нибудь молоко, всему улусу станет известно, что ты портишь дорогое, жирное, густое, белое молоко… А хорошего в тебе не заметят. Сшей, как мастерица в улигере[4], из клочка шелка тридцать дорогих одежд - не похвалят. Приготовь из одной чашки сметаны саламат на полсотни гостей - не удивятся. На то, мол, ты и молодая жена.