Читаем Лютый онлайн бесплатно

Ближе к двенадцати тринадцатый отряд Учреждения УФСИН ИК-27 почти полностью рассосался. Кто из зеков, работавших в ночную смену завалился на шконку спать до обеда, кто, просочившись сквозь прутья локалок, слинял в баню, чтобы не светиться в бараке, и не гневить дежурную вертухайскую смену.

В отряде было тихо. Свободные от работы урки смотрели в культкомнате старенький телевизор. Только в углу отряда шли какие-то странные приготовления. Шныри и шестерки суетились, завешивая одеялами проходы и шконки от посторонних глаз. В дальнем углу отряда, куда обычно не заглядывал глаз контролера, находилась вотчина блатных и лиц, приближенных к «императору», так мужики звали смотрящего за зоной Шамана. Здесь он отбывал свой срок. Из этого же отряда сегодня освобождался осужденный по кличке Лютый.

На тумбочке как в таких случаях принято, стояла двухлитровая банка свежезаваренного чифиря. Шапочка ароматного индийского чая возвышалась над банкой, источая приятное благоухание, которое шлейфом простиралось на весь барак.

— Чего, Лютый, сидишь, как филин на суку? Тусани, брат, чтобы нифиля утонули, — скупо сказал Шаман, обращаясь к Лютому. — А то времени тебе осталось мало, скоро за тобой уже мусора пожалуют.

Лютый взял в одну руку банку, в другую алюминиевую литровую кружку, несколько раз влил и вылил из нее горячий чифирь. Заварка, плавающая на поверхности кипятка, потревоженная таинством лагерного чаепития, прямо на глазах начала тонуть, отдавая кипятку свой цвет, вкус и аромат.

— А, Лютый молодец, по- босяцки поляну накрыл, — сказал один из зеков, протягивая руку к коробке с конфетами.

— О, и чифирок, во голимая индюха и глюкоза явно не ларьковая, а из-за заборья.

— А тебе, Чалый, только глюкозы вольной на халяву нажраться. Ты же чифирь не пьешь, все мотор свой бережешь, а знать, дурак, не знаешь, что подохнешь не от инфаркта, а от СПИДа…

— А че, я? Почему это от СПИДа? — переспросил Чалый, делая гримасу.

— Да потому, что ты Чалый, наркот конченный и активный гомосек, — сказал Шаман, — не бросишь «петухов» жарить, точно подхватишь. Это я тебе авторитетно говорю…

— Меня, Шаман, между прочим, Лютый на отвал пригласил. Я как все, не чифирку хапнуть, так хоть купчику испить с грохотушками, да за жизнь нашу каторжанскую с мужичками потереть. Все ж приятсвенность для души босяцкой…

— Ладно, босяк, торчи, — сказал Шаман, закуривая.

— Хочу слово сказать по поводу конца срока нашего кента и товарища по лагерю.

— Давай, Шаман, говори… — загомонили зеки, подчиняясь желанию пахана.

— Сегодня, бродяги, Серега Лютый от нас домой отваливает. От звонка до звонка он достойно срок свой принял, как правильный арестант. Пальцы веером не топорщил, с ментами и с козлами дружбу не водил. Восемь пасок принял и косяков, как некоторые не напорол. Вполне достойный арестант, несмотря на то, что у него рыло автоматное. Хочу пожелать ему в жизни фарта и большую кучу бабла. Чтобы у тебя, Серега, душа и тело сегодня оттопырились за все эти годы по полной программе. Давай, Лютый, банкуй чифирь, пока он не замерз, как земля Санникова.

Сергей взял кружку и, налив в нее арестантский напиток, запустил на круг. Зеки пили не спеша, делая по паре хапков терпкого, до онемения языка, напитка. После второго круга, Шаман достал из-под подушки небольшую икону, писанную местным художником и, протянул ее Лютому.

— На, держи, босяк. От всей души каторжанской, дарю тебе икону на память. Как будет тебе на сердце тоскливо, глянь господу в глаза и проси то, чего твоя душа желает. Икона эта святая, ибо в неволе страдальцем писана.

Сергей взял икону и в знак благодарности пожал Шаману руку.

— Спасибо, Саныч, век не забуду. Как будет у меня дом, в угол повешу, — сказал Сергей и положил икону на тумбочку.

В этот момент дежурный по отряду шнырь, заорал, оповещая блатную компанию:

— Атас! Менты, на барак!!!

Блатные, несмотря на предупреждение, даже не шелохнулись. Вертухаев они не боялись, а если и были какие конфликты по режиму и порядку, то Шаман как вор в законе дипломатически умел наладить контакт с любым представителем администрации колонии. Кому-то хватало человеческих слов, кому-то маклерской безделушки, а кому и стодолларовой банкноты.

Сегодня был день особенный — день освобождения Лютого, и ни одна сила не могла нарушить традиционного арестантского чаепития.

Прапорщик-контролер в народе вертухай, появился в проходе между шконками. Он не спеша рассмотрел присутствующих и, ехидно улыбаясь, обратился к смотрящему за лагерем:

— А, господа арестанты, в картишки режетесь или «герасима» по шлангам ширяете? Шаман, а почему у тебя урки на бараке курят, ты же тут вроде как смотрящий? И что тут делают лица блатной национальности из других отрядов? Что Чалому тут надо? В ШИЗО захотел или на БУР?

Шаман, услышав такие обвинения, стал громко втягивать носом воздух и, скривив физиономию, сказал:

— Слушай, начальник, ты в натуре гонишь. Ты же знаешь, у нас на бараке никто не курит, а в карты у нас не играют, это же не казино какое. Чалый на отвал пришел, Лютый ему матрац свой обещал или законом запрещено отчуждение личного имущества?

— Смотри, Шаман, мне порядок нужен, — сказал контролер, автоматически делая импровизированный обыск.

Он приподнимал подушки, заглядывал в тумбочки, стараясь обнаружить запрет или «баян» с дозой героина.

— Да что ты ищешь, что не видишь, Лютый поляну накрыл отвальную. Чифирка с нами лучше хапни? — спросил Шаман, предлагая прапорщику испить традиционного арестантского напитка.

— Ха, Лютый, тебя, что можно поздравить с окончанием срока? Все отсидел?

— А то…, - ответил Сергей, — восемь пасок, начальник, как с куста, от звонка до звонка срок принял.

— Ну, тогда и мои поздравления прими, — ответил контролер.

— Ты теперь человек вольный. Давай заканчивай чифирь сквозь зубы цедить и дуй в спецчасть, там тебя Антоныч уже ждет с волчьим билетом.

С дальних отрядов до вахты было метров двести. Сергей, испив напоследок крепкого чаю, шел по «центряку» на волю, словно на пружинах. В часы лагерной меланхолии, мысли о свободе посещали его за последние годы только в истосковавшемся воображении. Блатные-мужики протягивали свои руки через стальные прутья «локалок». Сергей, прощался, пожимая руку каждому из них, и каждому он желал скорейшего освобождения.

Холодный октябрьский ветерок неприятно дул с Севера. Судя по его направлению, сегодня к вечеру Туруханский район вступит во власть северных богов, и снег накроет землю толстым и холодным одеялом. Зима в эти края приходила рано. Но этот год был поистине каким-то аномальным. Сентябрь простоял такой теплый и сухой, что немногие старожилы в последние сто лет не помнили о подобных сюрпризах матушки-природы. Лютому казалось, что даже эта суровая северная природа радуется его освобождению и продлевает для него, свои погожие и теплые деньки.

До внутренней вахты зоны остались считанные метры. В это миг его сердце от предчувствия освобождения просто хотело вырваться из груди. Лютый восемь лет ждал этого дня. Дежурный помощник начальника караула колонии ДПНК встретил его, как и водится, ехидной улыбкой. За двадцать лет службы на зоне, майор по кличке «Булкотряс», настолько преуспел в уголовном красноречии, что даже матерые урки зубоскалить с ним не рисковали. Было известно всем, что словесное «соревнование» на фене могло стоить водворением в штрафной изолятор.

— Ну что, осужденный Лютый, на свободу с чистой совестью? — спросил он.

— Ну, бл…, началось, — сказал Сергей, видя, как «Булкотряс» приветствует его.

— Я, между прочим, с сегодняшнего дня Сергей Сергеевич Лютый, а не урка-лагерный!

— Ты, Лютый, пока еще урка. Вот когда я карточку твою из картотеки переложу в ячейку «Освобожденные», тогда и будешь Сергей Сергеевич. А пока, руки в гору, шмонать буду!

Майор присел перед Сергеем на корточки и его руки скользнули по робе. Майор знал, что Лютый вряд ли понесет за зону запрет, но должностные инструкции требовали их исполнения. Жирные пальцы майора «пупкаря» заскользили по телу. Чувство омерзения мгновенно заполнило душу Сергея, вытесняя радость освобождения.

По зоне ходили слухи, что все годы службы в лагере Булкотряс, прозванный так зеками за его широкий зад, любит во время дежурства посещать хозяйскую сауну. Ни одному «петуху», залетевшему в лагерь последним этапом, не суждено было миновать майора. Тот обожал на правах «первой ночи» порадовать себя свежатиной, издеваясь таким образом над блатными. Вот и сейчас, улыбаясь Сергею слащавой улыбкой активного педераста, он вызывал у бывшего десантника лишь приступ отвращения.

— Знаешь, майор, я, между прочим, сочувствую тебе! — сказал Лютый. — Видишь, я отсидел и домой поехал. А ты, словно колхозный конь, всю свою жизнь за всю зону будешь срок свой тянуть. Ты сам себя к пожизненному сроку приговорил и поэтому тебе не ждать амнистии, — сказал Сергей, плюнув сквозь металлическую решетку.

— Лютый, мать твою! — крикнул ДПНК вслед уходящему на свободу Сергею, — Ты знаешь, я удивляюсь, как же, сука, тюрьма меняет людей!? Ты до зоны ведь был боевым офицером. В разведке служил, если кум не врет. У тебя же достоинство и честь должны быть, а ты, как последний урка по «фене», словно Ростропович на контрабасе «шпилишь»! — сказал майор.

Лютый взглянул на него и, улыбнувшись, тихо ответил:

— С кем поведешься, начальник, с тем обязательно сядешь! Давай, открывай калитку, я на волю хочу. А Ростропович на виолончели играет, бляха медная, меломан ты гребаный! — сказал Сергей напоследок.

Звук электрического замка, словно элекроспуск пулемета ПКТ, кольнул сердце бывшего осужденного. На мгновение Сергей остановился и посмотрел сквозь решетки в сторону жилой зоны. Это был его последний взгляд на лагерь, где он провел последние восемь лет. Сейчас он переступит через последние ворота проходной, и мозг просто сотрет этот период жизни, как стирает компьютер ненужную информацию.

Душу Сергея рвало странное чувство.

В это мгновение, глядя в пока еще голубое небо, он почувствовал, как к горлу подкатил комок, а слеза неописуемого счастья навернулась на его глаза. Что происходило тогда в душе Сергея, было ему непонятно. Сейчас Лютому хотелось упасть на колени и целовать, целовать эту землю, хотелось кричать от радости и даже плакать. Вздохнув полной грудью воздух свободы, Сергей улыбнулся, и сделал первый шаг навстречу своей новой судьбе.

— Ну что, каторжанин, зенки свои пялишь? Будешь свои «кишки» получать или так домой покатишь в лагерном клифте? — зло спросила кладовщица вещевого склада.

— Ты бы, овца, форточку-то свою прикрыла, а то что-то сквозняком потянуло, — сказал Лютый, подавая вещевую квитанцию.

Та взглянула на окно, что-то буркнув себе под нос, пошла покачивая своим огромным задом. Кладовщица долго ковырялась, выискивая его вещи, пока не появилась с большой спортивной сумкой.

— Я отвернусь. Можешь переодеваться, — сказала она.

— Я баб не стесняюсь, — ехидно сказал Сергей, скидывая черную робу.

Он открыл сумку и достал все новые вещи, которые получил по почте от матери. Отпоров бирку с фуфайки, Сергей сгреб жалкие казенные тряпки и брезгливо вынес их на улицу, где для таких дел стояла металлическая бочка. С чувством какой-то странной ненависти Лютый запихнул их в бочку и поджег, наблюдая, как огонь пожирает эту ненавистную ему спецформу.

Закинув сумку на плечо, Сергей сам себе улыбнулся, и насвистывая какую-то севшую на язык мелодию, почему-то вспомнил Егора Прокудина из «Калины красной». Обнимать белые березы Сергей желания не испытывал, но устроить праздник для души ему сейчас хотелось, как никогда.

Со стороны местного населения незнакомец внимания к себе не привлекал. Правда, местные аборигены Туруханска привыкли к тому, что почти каждый день из ворот колонии освобождаются отбывшие срок заключенные. Мало ли на Руси таких каторжан, чей срок подошел к концу, и Родина мать широко отворяет перед ними двери колоний. А все для того, чтобы бывший ЗК влился в новую жизнь и уже через пару недель вновь возвратился туда, где план по вырубке леса был превыше всего.

Дверь местного райповского магазина широко распахнулась, и Лютый, гордо подняв голову, вошел внутрь, теребя в руках новые бумажные купюры. Изобилие и ассортимент товара в магазине в десятки раз превосходил те времена, когда однажды он попал в места столь отдаленные. Жажда общения с нормальными людьми, вот что теперь было для него поистине подарком самой судьбы. Все эти годы мечта выпить бутылку хорошего пива была настоящей доминантой, которая сидела в его сознании и не давала спокойно жить. Теперь, когда перед глазами стояли полки с пивными бутылками, он даже не мог сориентироваться. Это был настоящий шок.

— Мамаша!!! — с одесским еврейским акцентом аля-Жванецкий обратился он к пышной крашеной блондинке с искусственной родинкой на её богатом, выпирающем из декольте бюсте.