Читаем Людовик XI онлайн бесплатно

Я хотел бы порекомендовать примечания. Они не составляют справочный аппарат, который ограничивается библиографией, перечисляющей источники и работы, наиболее часто используемые в данной биографии, а также включающей для каждого раздела список документов, имеющих к нему особое отношение. На самом деле, примечания являются частью повествования, так как требования к объему теста заставили меня отделить их от собственно биографии, но я не мог вынести мысли о том, чтобы не включить их в эту книгу.

Важная часть этой биографии основана на итальянских, особенно миланских, дипломатических документах, большинство из которых не были опубликованы и почти ни один из которых до сих пор не использовался биографами Людовика XI. Среди этих депеш и инструкций я нашел несколько писем самого короля Людовика, которые не фигурируют в классическом издании его переписки и более того, эти документы служат ценным дополнением к Itinerary (Маршруты) государя, опубликованному в том же издании. Миланские дипломатические документы того периода в настоящее время опубликованы (Dispatches, with Related Documents, of Milanese Ambassadors in France and Burgunday, 1450–1483, edited by Paul Murray Kendall and Vincent Ilardi).

Пытаясь возродить прошлое, необходимо рассмотреть вопрос о ценности денег, использовавшихся в то время. Большинство современных историков, как я полагаю, согласны что невозможно перевести термины, которые раньше использовались для обозначения денег, в современные термины с достаточной точностью и смыслом. Так, "шкала", полученная при определении относительных цен на пшеницу, например, становится не приемлемой, когда применяется к другим зерновым; сравнение заработной платы с тем, что можно купить, не имеет смысла, поскольку в прошлом гораздо меньшее количество товаров включалось в расходы домохозяйства; и, наконец, эволюция уровня жизни, не говоря уже о более или менее постоянной инфляции, которая была характерна для европейской экономики с момента открытия драгоценных металлов, все еще способствует искажению общей картины.

Во Франции времен Людовика XI типичной денежной единицей был турский ливр (т.л.), соответствующий франку, который делился на двадцать турских су (т.с., грошей); что касается экю, наиболее часто упоминаемой золотой монеты, то она стоила около полутора ливров, то есть 30 турских су. Оцениваемый в 100.000 ливров, доход королевского домена, таким образом, приносил ежегодный доход в 66.000 золотых экю. Английский фунт стерлингов (ф.с.) в то время стоил примерно 5 французских экю. Средний заработок ремесленника, возможно, составлял 20 или 25 экю в год, в то время как не крупный землевладелец обычно жил на годовой доход от 125-и до 150-и экю. Великие бароны, чьи доходы варьировались от 4.000–5.000 экю в год до 20.000 экю и более, постоянно испытывали нехватку денег, поскольку королевские пенсии и пожалования часто выплачивались со значительной задержкой, наличных денег было мало, и им приходилось тратить огромные суммы на содержание множества слуг и придворных, которые населяли их дома и подчеркивали их величие. По сегодняшним меркам, еда, обычная одежда и скромное жилье были очень дешевыми; но изысканная одежда, первоклассные лошади, доспехи, импортные товары и все то, что мы сегодня называем "предметами роскоши", могло стоить непомерно дорого. Мне остается лишь с грустью попросить читателя довольствоваться той шкалой ценностей для мира Людовика XI, которую предлагает контекст.

Работая над этой биографией около 30-и лет, я настолько обязан ученым, коллегам, друзьям и сотрудникам архивов и библиотек США, Англии, Франции и Италии, которые помогали мне, что я не могу придумать другого способа, как выразить им всем свою благодарность за их всегда ценную и часто бесценную помощь. Эта книга стала возможной благодаря поддержке Фонда Гуггенхайма, стипендиатом которого я был дважды — с 1957 по 1958 и с 1961 по 1962 год, Американского философского общества, предоставившего мне грант в 1959 году, и Университета Огайо, предложившего мне профессорскую должность в 1966 году. Я рад выразить особую благодарность Вернону Олдену, бывшему ректору этого университета, многим моим коллегам, а также моему редактору и другу Джорджу П. Броквею. Наконец, я хотел бы поблагодарить Кэрол, мою жену, Кэрол и Джиллиан, моих дочерей, и Керри Ахеарна, моего зятя, за понимание и поддержку которую они мне оказали.

Пол Мюррей Кендалл

Если сегодня нас отделяет всего пять веков от Франции, которую унаследовал Людовик XI, став королем 22 июля 1461 года, то шесть с половиной веков отделяют ее от времен Карла Великого. Однако, несмотря на то, что во Франции короля Людовика ему было бы чему удивляться — огромные города, обильный торговый оборот, богатство и значимость буржуазии, обескураживающая сложность государственных учреждений, тонкость ума и изысканность манер, — Карл Великий, несомненно, чувствовал бы себя более уютно во Франции Людовика XI, чем мы, менее отдаленные во времени.

Общее ускорение эволюции, исчезновение феодализма, а затем монархии, власть буржуазии и надежды низших классов, стремительность путешествий, прогресс материализма, техники и науки, ошеломляющий парадокс сосуществования цивилизованного высокоорганизованного общества с насилием беспрецедентной интенсивности и эффективности — все это новинки и аспекты нашего времени, характерные для нашей среды обитания, из-за которых более простые времена Людовика XI кажутся нам совершенно чуждыми.

Люди времен Людовика (а до них — Карла Великого) знали, что справедливо, даже если они не всегда следовали справедливости; они знали, что существует источник милосердия, даже если они сами не всегда были милосердны; они были терпимы к бастардам и не удивлялись греху; они знали, что наказание и возмездие — справедливая цена зла, даже если не всегда в этом мире приходится расплачиваться за свои поступки; у них не было ни малейших сомнений в существовании Бога, и они так же твердо верили в распространенность колдовства, как и в силу Фортуны и ее колеса. Народные массы имели лишь примитивное представление о человеке, о функции и силе институтов власти, но, вероятно, более остро, чем мы, ценили трагикомический, абсурдный и чудесный характер самого человеческого существования. Развлечения были редкими, но очень любимыми; скука не существовала или, по крайней мере, не признавалась; хрупкость жизни была приемлемой; широко распространенные страдания и бедность не были позорными. Бесчеловечное отношение человека к своим ближним не было оскорблением прогресса: оно просто свидетельствовало о реальности грехопадения и изгнания из Рая. Вера, привычка и покорность смягчали суровое существование человека.

Во времена Людовика XI поведение человека находилось между крайностями удовольствия и страдания, наслаждения и несчастья, гнева и раскаяния, насилия и инертности. Люди XV века ощущали пикантный вкус жизни, полной жестоких контрастов. Богатство и звание демонстрировали свое великолепие; нищета растравливала свои раны на рыночных площадях; эшафот предлагал всем назидательное и ужасное зрелище наказания, назначенного за преступление человеческим правосудием; шлюхи носили на своих плечах клеймо позора; бароны кичились своим величием, доходя до расточительности.

Жестокие преступления, караемые самыми страшными наказаниями, совершались за оскорбление и за кусок хлеба. Обремененного тяжестью первородного греха, непокорного и жестокого, человека можно было укротить только насилием, и жестокое обращение с ним за его проступки должно было служить примером для его собратьев. Различные романисты и драматурги XIX века, в так называемых исторических произведениях, с удовольствием изображали зловещие пытки, устраиваемые Людовиком XI, но их описания не имеют ничего общего с реальностью. Король Людовик применял методы своего времени, без какой-либо оригинальности. Учитывая преобладающий дух того времени, он был даже более гуманен, чем многие его современники и преемники.

За посягательство на интересы короны великие бароны, которых судили и приговорили к смерти за измену, были казнены в тот же день, когда был вынесен приговор. По этому случаю эшафот, воздвигнутый на одной или другой городской площади, украшался черными драпировками. Обменявшись несколькими словами со священником, сделав последнее заявление перед толпой, которая то ли угрожала, то ли, наоборот, прониклась состраданием, попросив прощения у палача и вознеся последнюю молитву к небесам, приговоренный вставал на колени и клал голову на колоду. Когда топор падал, палач брал окровавленную голову жертвы за волосы и окунал ее в ведро с водой, после чего представлял ее толпе. Если изменник имел более низкий статус, его наказывали более изощренно: его вешали, разрывали на части, потрошили, кастрировали, а затем разрезали на четыре части, которые затем выставляли на площади. Как и фальшивомонетчики, осужденные за сексуальные извращения, самый отвратительный грех из всех, были приговариваемы к смерти в кипящем масле. Колья были предназначены для ведьм и еретиков, а утопление и повешение использовались для наказания за самые обычные преступления.

Преступникам, которые избежали смертной казни, выкалывали глаза, отрезали ухо или нос, отрубали руку или били плетьми водя по улицам города. В тюрьмах короля Людовика заключенных помещали в деревянные или металлические клетки (часто только ночью, когда шансы на побег были выше), а их ноги сковывали тяжелыми цепями. Иногда людей подвергали допросу: дыба и раскаленные клещи были инструментами, используемыми для получения полного признания их вины. Но эти процедуры были известны задолго до Людовика, и ни Франция, ни ее соседи еще долгое время не отказывались от пыток.

Вообще-то, Людовик был гораздо более доступен для своих подданных, чем американский президент. В то время как сегодня нам трудно лично увидеть главу государства, значительная часть населения имела возможность запросто подойти к королю. Чтобы наказать или наградить, он больше интересовался своими подданными как личностями и номинально знал больший процент из них (горожан или дворян), чем современный премьер-министр, президент или глава политической партии, у которого есть к этому склонность или досуг.

Если жизнь тогда была более трудной, то она была и менее требовательной, и человек был тем более благодарен за то, что она ему предлагала, потому что он мало чего ожидал. В отличие от наших нынешних правителей, Людовик XI, как и Карл Великий, прощал предательство и вероломство с милосердием, которое полностью игнорирует наше безличное правосудие. Как обычный человек, король тоже однажды должен будет получить отпущение грехов, и он надеялся извлечь пользу из благодарности, которую может заслужить его щедрость. Это великодушие зависело, правда, от его душевного состояния, сегодня же преступник знает, что никакое настроение не изменит приговор, который вынесут ему слепые суды.

К тому времени, когда Людовик XI вступил на трон в середине XV века, феодализм, который был доминирующей политической и социальной системой в Европе, существовал в различных формах уже более полутысячелетия. Она возникла как под внешним давлением, так и под влиянием внутренних условий. В течение VII, IX и X веков хрупкие западные общества, выросшие из германских королевств, построенных на руинах Римской империи, вынуждены были выдерживать дикий натиск захватчиков со всех сторон — от сарацин на юго-востоке, до мадьяр на востоке и викингов на севере. Центральная власть оказалась неспособной справиться как с внутренними трудностями, так и с внешними опасностями. Наряду с обороной страны, социальная и экономическая жизнь вскоре была организована в региональном масштабе, и, естественно, попала под контроль местных властей. К концу X века захватчики были отбиты или ассимилированы, как в случае с викингами, обосновавшимися в Нормандии. Однако феодализм который позволил Европе выжить, создал сеть баронов разной степени знатности, связанных друг с другом тщательно разработанной системой подчинения — вассалитета — основанной на условном землевладении.

Великий барон владел своими землями от короля; его герцогство или графство составляли часть королевства. В обмен на это он должен был выполнять определенные обязательства перед своим государем: обычно он должен был нести военную службу в течении 40-а дней в год, предоставлять ему рыцарей и оруженосцев, количество которых варьировалось в зависимости от размера его земельных владений; кроме того, он должен был выплачивать ему определенные суммы денег по различным поводам, в частности, по случаю замужества дочери сюзерена. В свою очередь герцог или граф правил своими владениями, где он чеканил деньги, собирал налоги, осуществлял высшее, среднее и низшее правосудие, вводил обычаи и законы, предоставлял своим бастардам церковные льготы, заседал в своем Совете, отправлял и принимал посольства. Бароны и рыцари, которым он даровал земельные фьефы, должны были в свою очередь выполнять определенные военные и другие обязательства перед ним, и, поскольку он был ближе к ним, чем король к нему, ему обычно удавалось добиться от своих вассалов большей покорности, чем та, которую он чувствовал по отношению к своему сюзерену.

Для местного жителя центральная власть, то есть король, не имела осязаемой реальности; он был фигурой, которой елей, святое масло, которым он был помазан во время коронации в Реймсском соборе, придавал грозный характер, но которая не имела отношения ни к повседневной жизни, ни к повседневным заботам. Властью был герцог или граф; правительством — вассал последнего; что касается правосудия, то это был суд местного сеньора, трибунал, в котором председательствовал хозяин фьефа, в которой жил человек.