Читаем Людмила Гурченко онлайн бесплатно

Это счастье для киноактеров, что фильмы можно сохранять. Театральный актер такого счастья не знает. О великих созданиях Ермоловой или Дузе мы можем только догадываться. Читаем вполне субъективные описания, оставленные современниками, пытаемся вообразить…

Пленки с киноролями сохраняются. Они будут лежать в тщательно вентилируемых помещениях десятки лет, их можно востребовать на экран. Востребованные, они нередко разочаровывают. Ведь искусство, в них запечатленное, рождено иным временем. И должно быть в этом искусстве нечто такое, что выше и значительнее сиюминутных примет времени — только тогда мы, спустя годы, не заметим, не захотим заметить старомодную актерскую манеру и несовершенную технику съемки. Только тогда эти фильмы и роли останутся для нас живыми.

Перед тем как писать книжку о киноактрисе, нужно заново посмотреть ее фильмы. В темноте кинозала начинается «традиционный сбор». На экране оживают давние образы. Они вынырнули из разных времен. Иногда — из небытия. А иногда — из живой памяти, кажется, еще вчерашней; и вот, оказывается, как много утекло воды, как многое изменилось…

Снятые в разные годы и даже десятилетия, фильмы собрались теперь в тесном пространстве нескольких дней кинопросмотра. И уже более не существуют в отдельности. Вступают в разговор, дополняют друг друга, друг с другом спорят.

Сошлись фильмы. В каждом своя тема, своя художественная задача, свой жанр. Но я смотрю их под чуть иным углом зрения, чем смотрел когда-то. Для меня теперь их тема, их жанр — Людмила Гурченко. Актриса, их объединившая.

Зритель в кинозале редко видит фильм в таком ракурсе. И это понятно: он захвачен тем, что ему говорят с экрана. Как говорят и кто говорит — воспринимается только в самой тесной связи с этим «что». Зрителя тут волнуют категории совсем иной крупности: движение идей, событий общественно важных, мысль, сформировавшаяся в фильм. Творческая судьба актера, естественно, отступает на второй план. Хотя у внимательного, любящего искусство зрителя всегда останется в сердце уголок и для того, чтобы наслаждаться самим процессом природного актерского творчества — тем, как это сделано. А отсюда уже недалеко и до серьезного интереса к тому, как накапливал актер это свое мастерство, как шел от простого к сложному, как опыт и мудрость жизни отзывались в ролях.

Так что, думаю, перипетии актерских судеб интересуют не одних только киноведов. Иначе чем объяснить, что на книги об актерах есть спрос? Волнуют подробности не личной биографии, а именно творческой судьбы. Нами движет надежда понять таинства, из которых рождается искусство.

Вот они сменяют друг друга на экране — героини Гурченко. Ее Ника из «Двадцати дней без войны», фильма по повести К. Симонова («Обними меня, у тебя такие сильные руки… Что-то я такое очень важное хотела вам сказать… не помню. Ну ладно, давайте прощаться. И все. Все. Иди…»). И без перерыва, без перехода — мадам Ниниш из телеоперетты «Табачный капитан» («У вас — одно, у нас — совсем другое, а разницы, пожалуй… пожалуй, никакой…»). Героини драмы и водевиля, мюзикла и лирической комедии, эстрадного шоу и драматургической классики. Фигуры трагические, пародийные, гротесковые, комедийные. Когда они сходятся вместе, первое и самое главное впечатление: как все это может совместиться в границах одной творческой индивидуальности! Разное, подчас полярное, подчас прямо-таки исключающее друг друга!

Но образы эти существуют. И они — создания одной актрисы.

Есть в наших взаимоотношениях с творческими личностями в искусстве такой мощный и достаточно коварный фактор — стереотип ожидания. Иной раз мы даже не отдаем себе отчета, но ждем привычного. От комика ждем комического. Когда Евгений Леонов впервые сыграл драматическую роль, многих это озадачило и даже огорчило. А Смоктуновского, напротив, никак не хотели вообразить в амплуа комедийного актера, пока Эльдар Рязанов не попытался стереотип разрушить, сняв его в роли Деточкина («Берегись автомобиля»). Кстати, так и не разрушил — много ли комедий потом сыграл Смоктуновский?

От Гурченко сегодня, по моим наблюдениям, ждут… неожиданностей. Она приучила нас к этим немыслимым перепадам давлений и головокружительным виражам. Тоже своего рода стереотип, только, так сказать, навыворот. Нравится это постоянное стремление к эксперименту, к расширению собственных творческих возможностей, это демонстративное пренебрежение к такой устойчивой категории, как амплуа. Здесь есть азарт, актерское «все могу!». Это не может не увлекать. Но нельзя же до бесконечности поднимать планку все выше и выше. И мы, зрители, похоже, уже с любопытством следим: возьмет или не возьмет, сорвется или нет? Очень беспокойную жизнь в искусстве выбрала себе Людмила Гурченко. Любое повторение пройденного болезненно отмечается ее ревнивыми поклонниками. Приученные актрисой, мы жаждем новой высоты.

Кто устанет первым?

Жизнь в искусстве, даже самая счастливая, никогда не бывает легкой. Это потом время отсеет шелуху второстепенного и останется главное — вклад мастера в культуру. Пока жизнь свершается, в ней много всего. Разного. Счастливого и горестного. То, что до поры кажется недостатком, оборачивается достоинством. Вот художник оказался зорче нас (а это — его обязанность), и нам понадобилось время, чтобы увидеть и понять уже давно увиденное и понятое им. Вот яркое дарование, что радовало поначалу, начинает как бы слегка утомлять аудиторию своей яркостью, и кажется, что «его много». И опять-таки должно пройти время, чтобы мы поразились и восхитились: как много успел художник, каким универсальным был его талант!

Настоящий художник всегда первопроходец. Ему трудно не только потому, что дорога не проторена. Трудно потому, что на этой дороге он первый. И нужно еще убедить всех вокруг, что дорога верна, хороша, интересна, что ведет она к открытиям. Многие сопротивляются. Многие иначе представляют себе этот путь. А другим «многим» вообще мил тот путь, «что протоптанней и легче». Каждого можно понять. Художник упрям, и ему трудно. Только лишите его этих трудностей, этого сопротивления окружающей среды — и его полет прекратится, как оборвется полет птицы без сопротивления воздуха. Воздух не сопротивлялся. Он поддерживает птицу в полете.

Вот и в творчестве. Его смысл — убеждать. А это трудно. Легко убеждать только в том, что очевидно. Художник же нам заново открывает мир и его скрытые истины. Глубокие истины. И неочевидные.

Значит, преодоление необходимо входит в самую суть творчества? Значит, судьба художника, даже самая счастливая, непременно драматична?

Посмотрим…

Талантливый человек талантлив во всем.

Только ли этим объясняется тот факт, что многие очень хорошие актеры написали очень хорошие книжки? Это совсем не их профессия. А — написали. И действительно очень хорошие. В последние годы — Алла Демидова, Сергей Юрский, Иннокентий Смоктуновский, Людмила Гурченко…

Говорят, для мемуаров должен подойти возраст. Да это и не мемуары наподобие тех, что оставили нам Алиса Коонен или Николай Черкасов. Книги написаны в пору самого расцвета сил, когда работы у этих актеров и на экране и на сцене так много, что вообще непонятно, как хватило сил и времени еще и на литературное творчество.

Хватило. Людям не просто захотелось написать о себе и своем искусстве — им понадобилось объяснить себя. Потому, вероятно, что сделать это средствами их собственной профессии по каким-то причинам не удалось. В искусстве этих актеров — в том, что уже состоялось, — реализована лишь малая часть их возможностей, а главное — их душевных ресурсов. Они играли как актеру и положено от века — то, что им предлагалось. А в предложениях всегда много случайностей. Были роли совсем лишние. Не было многих необходимых. Их актеры не дождались. Еще ждут или ждать уже перестали. И пишут книги. Накопления души должны же найти какой-то выход!

Это большая удача для всех нас, что такие книги написаны и напечатаны. В истории искусства останутся уникальные документы, равных которым не смогла бы предложить самая проницательная профессиональная критика. Таинственная «творческая лаборатория», которую принято считать вещью непознаваемой, оказывается просто жизнью. Факты реальных биографий переплавляются в факты искусства — прямо или опосредованно отражаются в ролях, в том, какая складывается у актера своя тема. Или, может быть, не складывается — тогда почему?.. Обо всем этом теперь можно судить с большей уверенностью, догадки и предположения вытесняются знанием, ведь есть сведения, полученные из первых рук. Есть книги.

На каком-то этапе своей жизни Людмила Гурченко, уже снявшаяся в десятках фильмов и по уши заваленная любимой, а потому и всегда желанной работой, поняла, что в этих фильмах так и не сказала самого главного. Пыталась сказать, если позволял материал роли. Но получались осколки, фрагменты. Главное ускользало. Что делать актрисе? Как преодолеть вечную зависимость от предложенной роли? Как сказать о своем и по-своему?

Она написала книгу об отце, о детстве и о том, откуда что пошло в ее жизни, в ее творчестве. Написанное плохо укладывается в рамки какого-либо жанра. В книге много воспоминаний — но это не мемуары. Разговор идет о сыгранных ролях — но это не опыт искусствоведения. Из прочитанного вырастает ясная философия жизни — но там нет и попытки философствовать. Картины быта в оккупированном Харькове написаны рукой писателя. Цепкая память актрисы сохранила звучания харьковских улиц, голоса людей оттуда, из теперь уже далекого детства.

«Студенты-филологи с таким чувством языковых переливов отправляются в диалектологические экспедиции — записывать говоры», — констатировал один из рецензентов этой книги.

Это не повесть, хотя образ отца, Марка Гавриловича Гурченко, — именно образ, созданный средствами художественными. Не исповедь, хотя редкий человек отважится так доверительно открыть читателям душу.

Более всего эта книга сродни актерской импровизации — так она свободна от любых литературных канонов, так легко, раскованно, так доверительно течет повествование и так ясно ощущается в нем сиюминутное настроение автора — состояние его растревоженной воспоминаниями души. Импровизация эта — не прихоть. Она, как исповедь, необходима — актрисе нужно заново пережить, проиграть и осмыслить собственную судьбу в сопряжении с судьбой своего народа. И своего времени. Со всем тем, что дорого и без чего немыслима жизнь.

С этого, впрочем, книга и началась — с шутливых устных рассказов о детстве и об отце. А точнее — с показов. Потому что, рассказывая, Гурченко способна проиграть десяток ролей за минуту. Ее просили рассказывать еще и еще. А потом умный человек спросил: почему бы не написать обо всем этом? Ведь это же готовая книга!

И появилась книга — как признавалась позже Гурченко, совершенно для нее неожиданно. До сих пор написать письмо было проблемой. А тут книжка целая свершилась в рекордный даже для профессионального литератора срок.

Гурченко сыграла свою книгу эпизод за эпизодом, воспоминание за воспоминанием, фразу за фразой. Все проиграла подряд — так ей привычней. А потом, с поразительной точностью в деталях, со снайперским чувством языка, вдруг ставшего гибким и послушным, перенесла все на бумагу.

Написав книгу «Мое взрослое детство», Гурченко дала искусству очень редкую возможность вглядеться в самою себя, проследить неуловимое таинство актерского творчества от самых его истоков.

Она позволила ощутить актерскую и человеческую судьбу как целое, где никакая малость не пропадает впустую и все взаимосвязано. «Разнохарактерный дивертисмент» множества ее ролей предстал как единство. Из отдельных фигур вдруг сложилось полотно.

Нужно было просто отодвинуться от частностей, увидеть их вместе, с дистанции времени, а также сквозь призму времени. Именно время их и скрепило и объединило. И создало — картину. То, что должны были сделать критики, сделала сама актриса. Она написала о себе и своих ролях так, что стали видны крепи времени.

Тем, кто хочет узнать о Гурченко-человеке, о ее детстве, родителях, характере, пристрастиях и антипатиях, о ее кредо в жизни и в искусстве, — мне придется рекомендовать все ту же ее книгу «Мое взрослое детство». Там все это есть. И тоже, думаю, лучше не скажешь. Даже соревноваться не стоит.

Что остается на долю критика?

Гурченко изложила свою версию собственной жизни и ролей, сыгранных за многие годы. Она более чем кто бы то ни было имеет право на доверие: она знает все «изнутри». Она все пережила. Сказанное в книге — итог передуманного за годы, успехов и неудач, неожиданной славы и забвения, а потом славы, заново отвоеванной, рукотворной, настоящей и прочной, но теперь уже не радостной, а скорее, горькой.

Все могло бы быть раньше. И ролей могло быть больше. И многие роли упущены навсегда.

Горечь эта окрашивает все повествование, даже самые светлые и счастливые его страницы. Гурченко не признает нытья, школа ее жизни — это и уроки умения владеть собой. Нытья нет и в книге. Но краска эта, неистребимая, горькая, там есть. Неожиданная, надо сознаться, краска. Ведь автор, напомним, не какая-нибудь неудачница в искусстве. Одна из самых ярких и плодотворных актерских судеб перед нами.

И все же…

Вот большой талант даровал человеку право на уникальную, счастливую эту профессию, вынес пред очи миллионов, дал славу, людскую любовь дал и чувство, что ты нужен, что тебя ждут. В каждом мускуле играет жизнь, и струны твои ждут, чтобы зазвучать, и голос тебе послушен, все идеально настроено. Дайте точку опоры — дайте роль. И вдруг затягивается ожидание. Нет, думаешь, не может того быть, ведь так много хочется сделать и так много можешь сделать …

А ожидание все длится. И голос от волнения уже не так послушен, и в струнах уже не уверен — давно не звучали. И славы, и любви всеобщей уже как не бывало. И совсем не кажется, что ты нужен.

Писатель возьмется за перо и докажет, что он способен быть необходимым. Режиссер добьется права на постановку — порой с большим трудом, но добьется, заговорит, докажет. Как докажешь ты? Человек актерского племени? Ты можешь реализовать себя только в спектакле, в фильме, в роли. Нужно, чтоб роль дали. Нужно ждать. Иногда — всю жизнь.

Долгая и прекрасная судьба одной из лучших наших киноактрис, Любови Орловой, — это двенадцать ролей в кино. Двенадцать выходов на экран сделали актрису легендой.

Эту судьбу мы позже назовем счастливой.