Читаем Любовь Яровая онлайн бесплатно

Любовь Яровая, учительница.

Михаил Яровой (Вихорь), её муж, офицер.

Павла Петровна Панова, машинистка.

Роман Кошкин, комиссар.

Швандя, матрос.

Хрущ, Грозной, Мазухин, помощники Кошкина.

Максим Горностаев, профессор.

Елена Горностаева, его жена.

Малинин, Кутов, полковники.

Аркадий Елисатов, деятель тыла.

Иван Колосов, электротехник.

Дунька, горничная, потом спекулянтка.

Махора, девушка.

Марья, крестьянка.

Григорий, Семён, её сыновья.

Пикалов, мобилизованный.

Фольгин, либеральный человек.

Барон.

Баронесса.

Чир, сторож.

Дирижёр танцев.

Закатов, протоиерей.

Костюмов, каптенармус.

Татьяна Хрущ.

Генерал.

Главнокомандующий.

Первый конвойный.

Второй конвойный.

Депутат от помещиков.

Депутат от промышленников.

Продавец газет.

Продавец папирос.

Продавщица папирос.

Продавщица цветов.

Чистильщик сапог.

Первый господин.

Второй господин.

Третий господин.

Матушка.

Писарь.

Рабочие, красноармейцы, офицеры, солдаты, граждане, господа, дамы, гимназистки.

Бывший богатый особняк, где помещаются ревком и другие учреждения. Жизнь бьет ключом. Звонок телефона.

Татьяна (подошла к телефону). У аппарата! Товарища Хруща? Пятая? Сейчас. (Кричит.) Товарищ Хрущ! Вас — пятая дивизия!

Входит Хрущ.

Андрюша, пятая дивизия…

Хрущ (у аппарата). Да, да, я Хрущ. Так… Телефонограмму? Давай. (Приготовился записывать.) Что, что? Жегловский мост? Да не может… Когда? В семь часов?.. Давай, давай… (Пишет.) Есть. Да, да, есть… (Положил трубку; взволнованно, читая телефонограмму.) Есть, чтоб ему не быть. А где Мазухин? Сестрёнка, кликни-ка товарища Мазухина!

Татьяна. Товарищ Мазухин! К товарищу Хрущу!

Входит Мазухин.

Мазухин. Что случилось?

Хрущ. А вот, почитай!

Мазухин читает. Звонок телефона.

Татьяна. У аппарата! Товарища Кошкина? Сейчас. (Уходит в кабинет Кошкина.)

Мазухин (читает). Да!.. (Свистнул.)

Хрущ. Не свистать!

Мазухин. А кто свистит? Я потихоньку.

Из кабинета выбегает Вихорь.

Хрущ. Товарищ Вихорь, почитай!

Вихорь (читает и старается скрыть радость). Вот! Я так и знал!

Хрущ. Что знал?

Вихорь. А то, что этих командиров надо было не у Жегловского моста ставить, а к стенке.

Мазухин свистнул.

Хрущ. Тебе всех бы к стенке!

Вихорь. Да, всех интеллигентов!

Хрущ. Надо взрывать малые мосты.

Вихорь. Эх! Сам ты малый! Взрывать надо, только не малые… Идём к товарищу Кошкину. Жегловский мост имеет важное стратегическое значение. (Ушёл.)

Хрущ и Мазухин тоже уходят. Входит Татьяна.

Татьяна (подошла к аппарату). Через пять минут сам позвонит. (Ушла.)

Входят Панова и Швандя.

Панова. И вы, товарищ Швандя, там были?

Швандя. Необходимо был. Вот как я, так мы, красные, на берегу стояли, а как вы — обратно, французский крейсер с матросами. Всё чисто видать и слыхать. Вот выходит один из них прямо на серёдку и починает крыть…

Звонок телефона.

Починает, обратно, крыть. «Товарищи, говорит, подымайся против буржуев и охвицерьёв».

Звонок телефона.

«Буде нам, говорит, за их…»

Панова. Подойдите же к телефону.

Швандя. А?

Панова. К телефону.

Швандя (идя к телефону). «…за их, говорит…» (Берёт трубку телефона.) Ну? Ревком… «…кровь, говорит, лить…» Так что? Ну, так! Убирайся обратно, к чёрту! У меня тут без вас неуправка — голова кругом идёт, сморкнуться, обратно, некогда. У меня, может, доклад идёт. Говорю, не отрывай пустяками от ударного дела. (Вешает трубку, даёт отбой.) «…Буде проливать, говорит, за их кровь». Дале и пошёл и пошёл крыть!

Панова. По-французски?

Швандя. По-хранцузски! Чисто!

Панова. Позвольте, товарищ Швандя! Ведь вы по-французски не понимаете?

Швандя. Что ж тут не понять? Буржуи кровь пили? Пили. Это хоть кто поймёт. Вот, дале глядим — подъезжает на катере сам. Бородища — во! Волосья, как у попа… Как зыкнет!

Панова. Это кто же «сам»?

Швандя. Ну, Маркса, кто ж ещё?

Панова. Кто?

Швандя. Маркса.

Панова. Ну, уж это, товарищ Швандя, вы слишком много видели.

Швандя. А то разве мало!

Панова. Маркс давно умер.

Швандя. Умер? Это уж вы бросьте! Кто же, по-вашему, теперь мировым пролетариатом командует?

Входит Хрущ.

Хрущ. Товарищ Швандя!

Швандя. Есть.

Швандя уходит с Хрущом. Входит Грозной.

Грозной. Товарищ Панова, прошу переписать срочную бумагу.

Панова. В два счёта?

Грозной. Ясно. Почерк у меня слишком быстрый, так что собственнолично продиктую.

Панова. Ничего, я разберу. (Берёт у него бумагу, начинает перепечатывать.)

Грозной жадно смотрит на неё.

Что же вы на меня смотрите? На мне ничего не написано.

Грозной. Вы сами писаная красотка!

Панова. Ах, товарищ Грозной, вы вечно заставляете меня краснеть.

Грозной (рисуясь). Каким родом?

Панова. Словами, конечно.

Грозной. А вы меня глазами не то что в краску — может, в пот вгоняете.

Панова. Это страшно!

Грозной. Для вас я не страшный! А вот других гидров одними глазами в обморока вгоняю.

Панова. Неужели?

Грозной. Час тому обратно явился ко мне доктор: рост под потолок, бородища, очки… Так я на него только поглядел — вот так… Он — хлоп! И в дамки: побелел, затрусился…

Панова. Да! Это взгляд…

Грозной достаёт папиросу. Кожаное пальто распахнулось. Под пальто камергерские брюки, заправленные в сапоги.

Какой вы интересный в этом костюме…

Грозной. Подходяще?

Панова. Очень. Золотом расшит… Но что же вы контрреволюционные штаны надели?

Грозной (смущён, запахнулся). Это я для смеху… только вам показаться… А вот — позвольте ручку.

Панова. Зачем?

Грозной. Сами увидите. (Вынимает из кармана браслет, кольца.) Не вредные штучки? (Хочет надеть Пановой на шею колье.)

Панова. Нет, нет, товарищ Грозной, этого не надо.

Грозной. Почему?

Панова. Да с какой стати?

Грозной. Да уж, значит, стоите дела того.

Панова. Что могут подумать?

Грозной. Пущай посмеют!

Панова. А товарищ комиссар увидит?

Грозной. Ну, вы браслетик под рукав, а часики на грудях.

Панова. Нет, товарищ Грозной, оставьте их при себе.

Грозной. Ну, хорошо. Но имейте в виду, что вы завсегда можете их иметь, как пожелаете, я их при себе буду носить. А вас от груди своей не отпущу…

Панова. А если это не в вашей власти?

Грозной. Значит, вы ещё не знаете моей власти. (Прячет вещи в карман на груди.)

Входит профессор Горностаев с женой.

Горностаев. К кому я могу обратиться?

Панова. Вот товарищ Грозной.

Грозной. А тебе чего?

Горностаев. Вы? Да, да! Дело в том, что люди с винтовками запечатали мою библиотеку.

Горностаева. А комиссар Вихорь, сухорукий, что поселился в нашей квартире, забрал к себе всю обстановку, всё заплевал, непристойно бранится, зарезал трёх кур и куриной кровью везде написал: «Режь недорезанных буржуев».

Грозной. Хо-хо-хо! Молодчага Вихорь! Придумал же! Ну и голова! Из курей революцию!

Горностаева. Я кур берегла…

Горностаев. Дело не в курах… Пусть он их ест, но без глупых символов.

Грозной. Да ты кто такой?

Горностаев. Я профессор Горностаев.

Грозной. Профессор кислых щей? Ха-ха-ха!.. Так что тебе нужно? Книжки твои мы в читальню заберём.

Горностаев. Вот этого не следует делать.

Грозной. Но, но, но… это ты нам не указуй. У тебя небось тысячи книг на одного. А народу, может, на тысячу человек одна книжка. Это порядок?

Горностаева. Но ведь ему работать нужно!

Грозной. А что он работает?

Горностаева. Пишет.

Грозной. Работа! Мы ещё поглядим, что ты там пишешь, может контрреволюцию агитируешь.

Горностаев (внимательно всматривается в лицо Грозного). Да, да!

Грозной. Что «да, да»?

Горностаев. Я говорю, отчего у вас, мой друг глаза испуганные?

Грозной. У меня? Испуганные? Ну, я тебя зараз пугну! Швандя!

Входит Швандя.

Забрать эту контру ко мне! (Уходит.)

Горностаева. Макс, Макс… Да что же это?

Горностаев. А, видно, и за кур кому-нибудь пострадать надо.

Швандя (подходит к Горностаеву). А ну, гребись. (Всмотревшись, смущённо отходит.) Никак нет!.. Я упольне сознательный.(Пановой.) Ох, дух спёрло, до чего схож.

Панова. С кем схож?

Швандя. И натрет и фамилие в одно… Маркса!

Входит Грозной.

Грозной. Швандя! Почему не доставил арестованного?

Швандя. А ну, откачнись! Тут, может, такие дела без Кошкина не достигнешь… Маркса!

Входит Елисатов.

Елисатов. Здравствуйте, товарищи! Максим Иванович! Елена Ивановна! Какими судьбами?

Горностаева. А вот… кур порезали, библиотеку запечатали… комиссар Вихорь.

Елисатов. Одну минуту. Товарищ Грозной, в чём дело?

Грозной. А, контра! Да ещё и выражается.

Елисатов. Это профессор Горностаев. Его Европа знает!

Грозной. Узнаем и мы. Да вот сам пред идёт. (Ушёл.)

Входит Кошкин. Его окружают несколько граждан, среди которых Фольгин и другие.

Первый голос. Как на фронте, товаршц Кошкин?

Второй голос. Можем ли ввиду слухов спокойно работать?

Кошкин. На фронте, товарищи, надо бы лучше, да некуда. Товарищ Панова, пишите повестку сегодняшнего заседания.

Фольгин. Я от лица служилой интеллигенции желаю точно проверить слухи о фронте… Если немедленно…

Кошкин. Немедленно отправить служилого интеллигента рыть окопы. Там он проверит слухи о фронте.

Фольгин. Но я представитель умственного труда!

Кошкин. Там и для ума работишка есть. Товарищ Панова, пишите повестку. (Диктует.) «Об учительском съезде и курсах для перевыучки учителей. Об открытии в городе сети из сорока клубов. О поголовном выгнании на Зелёную горку всей буржуазии на рытьё окопов. О поголовном всеобщем народном образовании. О выселении, вселении, переселении и уплотнении. Об электрификации в ударном порядке». Товарищ Елисатов, какие ещё вопросы?

Елисатов. Полагаю, для одного заседания достаточно.

Кошкин. Ладно! И текущие дела! А именно — о контрреволюции.

Граждане постепенно расходятся.

Елисатов (Кошкину конфиденциально). Телефонограмма с фронта?

Кошкин. Нет, от двоюродной тётки. Всем кланяется.

Елисатов. А, благодарю. (Громко.) Товарищ Роман! Вот профессор Горностаев к вам с просьбой.

Кошкин. Ну?

Горностаев. Да, да! Книги у меня отобрали.

Горностаева. Кур порезали.

Горностаев. Да!

Елисатов. Профессор Горностаев — краса и гордость русской науки.

Кошкин (жмёт руку Горностаеву). Прошу, товарищ, садиться. Давно надо было видаться. (Шванде.) Швандя! Немедленно вернуть товарищу профессору книги и (Елисатову) выдать мандат о неприкосновенности. Вы, профессор, нам необходимы по народному образованию. Как я взявши на себя также временно и обязанности комиссара народного образования, то тут же начал списывать для всеобщего образования всех свой проект. Товарищ Елисатов, дайте сюда!

Елисатов даёт бумагу.

Горностаев (взглянув на бумагу). «О всеобщем фуксинировании образования трудящихся». Товарищ комиссар просвещения, вы неграмотны…

Горностаева (испуганно). О господи!..

Кошкин. Как неграмотный, когда я сам написал? Только не вполне твёрдо. Вы знаете, что ученье — свет, а неученье — тьма?

Горностаев. Знаю, слыхал.

Кошкин. Нет, товарищ профессор, вы не всё знаете. Я знаю больше. Вы знаете только, что ученье — свет, это вам прямо видать, а что неученье — тьма, так это вы только сбоку видали. А я сам испытал на своей шкуре. Вам свет в глаза светит, а мне тьма застилает. Так мне эта тьма лютей, чем вам, и я с ей не на жизнь, а на смерть биться буду. А кто мне помогать не желает, а, напротив, саботирует, тот у меня в один счёт и свет и тьму получит…

Горностаев. Да, да! В глазах пламя веры, а вот у тех, что были у меня, этого ещё нет. Только с наганами в глаза лезут.

Кошкин. Без наганов, товарищ профессор, революции не сделаешь.

Елисатов. Верно!

Кошкин. Пожалуйте, товарищ Горностаев, ко мне через час с товарищем Елисатовым, который мне очень помогает. Будем вместе дело делать. (Уходит.)

Елисатов. Именно! Отдадим народу все силы, ибо прежде наука была белая рабыня капитала, теперь она — красный товарищ пролетариата. Не так ли, товарищ Горностаев?

Горностаев. А? Да, да…

Елисатов. А ведь мы с вами, Максим Иванович, и раньше встречались. Помните, в Одессе?

Горностаев. Да, да, помню. Вы, кажется, дантист?

Елисатов. Нет! Что вы, я общественный деятель и журналист.

Горностаев. Вот, я и говорю, в этом роде что-то.

Елисатов и Горностаевы уходят. Входит Чир.

Панова. Ну, Чир, сегодня на кого ещё донесли?