Читаем Любимец полка (СИ) онлайн бесплатно
Посвящается Василию Федоровичу Москалеву, моему отцу, ибо этот рассказ-быль о нем самом и ведется от его лица.
*****
Мартовское утро последнего года войны было безоблачным. Не морозило, и над лесом, точно безмолвная стража окружающим аэродром, показалось солнце. Вскоре оно, описав привычную дугу на небосводе и коснувшись макушек гладкоствольных белокурых берез и стройных шершавых рыжекорых сосен, должно было скрыться за ними.
На дощатом полу самой длинной комнаты в здании АХЧ (административно-хозяйственная часть) молоденькие парашютоукладчицы привычно и сноровисто выполняли свою повседневную работу: перебирали новые парашюты и те, срок действия которых, согласно паспорту, закончился. Собственно, делать это можно было и на свежем воздухе: под Бромбергом (Быгдощ) весна наступает рано, к тому же зимой морозы не лютовали и снега было немного, поэтому он быстро сошел; вместо него землю устилал негустой еще, молодой травяной ковер. Но с запада временами налетал задира-ветер, который путал стропы и трепал купол, порою шутки ради забираясь в него, надувая и вырывая из рук.
Столов было два, и на каждом работало по две девушки. Впрочем, так только говорили - "столы", на самом же деле парашюты раскладывали на длинной парусиновой дорожке, расстеленной на полу и прочно закрепленной с обоих концов. Операцию выполняли двое. Одна расправляла купол и перебирала стропы во избежание их перехлеста между собой. Другая, сидя верхом на ранце, внимательно следила за тем, чтобы каждая группа строп соответствовала своей лямке. Постепенно подтягивая все стропы, она равномерно укладывала их на спинку ранца, продевая крючком в специальные петли из тугой резины.
В этот день парашютов было два: Љ9 и Љ15. В сущности, каждой паре требовалось всего полчаса (иной раз и меньше), но девушки торопились: старшина Панков, начальник АСО (аэродромная служба обеспечения), приказал им как можно скорее закончить работу. Командир полка предупредил, что вскоре ожидается вылет звена самолетов, два из которых не укомплектованы парашютами.
Зиночка работала одна на "девятом". Ее подруги, встряхивая стропы и укладывая их ровными линиями на стол, изредка бросали на нее сочувственные взгляды. Одна из них, с длинной черной косой вокруг затылка, видя, как Зиночка торопливо накладывает у основания купола "конверт" на "конверт" (место, куда крепится стропа), не выдержала:
- Ох, и достается тебе, Зинуля, и ведь не в первый уже раз. Ты бы хоть сказала Тамарке, совесть-то у нее есть?
- Хм, нашла у кого совесть спрашивать, - поддержала ее русокосая напарница, стоя на коленях и держа в руках пучки строп. - Там, где она сейчас, дела поважнее: от такого кобеля, как Панков, разве откажешься?
Черноволосая, что укладывала стропы в ранец, сплюнула:
- Вот паразит! Скоро "полтинник", а все туда же - к молоденьким под юбку заглянуть норовит. Не потащит, небось, в постель Федотовну, нашу повариху, а ведь та, поди, его ровесница. Или ей больше, Шур?
Шура, ее напарница, снова фыркнула:
- Больше, меньше - какая разница? Там какой обхват рук-то нужен! Да если мы вдвоем обнимем, и то не коснемся друг друга. Михалыч говорил, парашютов не хватает. А я ему: "Михалыч, а ты у Федотовны нижнее белье позаимствуй - вот тебе и парашют!"
Они расхохотались. Зиночка, глядя на них, не утерпела и прыснула со смеху. Потом она уселась на ранец и приготовилась подтягивать стропы.
Помолчали. Вспомнили начатую тему.
- Да я бы с таким не то что в постель, - горячо заговорила Аня, набивая последние "карманы" (так назывались петли, куда крючком втягивали стропы), - я бы с ним на одном поле... Жирный, лоснистый и вечно табачищем разит... Вот Венечка - другое дело.
- Ой, да что ты, - подняла на нее глаза Зиночка, - а может, у них с Панковым любовь?
- Чего? - скривила губы Шура. - Любовь? О чем ты говоришь, Зинуль? Да он только на грудь ее взглянет - и уж весь поплыл. Любовь... А сейчас они что, объясняются, по-твоему?
- Да нет, Панков сказал, Тамарка в санчасть пошла, тошнить ее что-то стало. Думаешь, почему я одна?
- Доигралась... - ехидно протянула Аня. - То-то я гляжу, ее на солененькое тянет.
- Да ты что, думаешь, правда? - Шура подхватила аккуратно собранные у основания купола "конверты" и уложила их на упакованный ряд строп. - Как же! Голову на отсечение - она сейчас под этим боровом.
- И где же это они?.. - уставилась на нее Зиночка.
- Как "где"? У нас, конечно, там сейчас никого.
- Вот дура!
- А то нет? Будто бы ночи мало! Эх, комполка не знает, - процедила Шура сквозь зубы. - Война идет, немца гоним, бить его надо скорее, а они тут...
То, о чем говорили девчата, было правдой. Начальник АСО давно уже "дышал неровно" к пышногрудой Тамаре. Нынче выдался случай ее угостить немецким шнапсом: не каждый день девчата уходили на переукладку парашютов. Девушка вначале не соглашалась, ссылаясь на то, что ее напарнице трудно будет одной, но Панков успокоил ее, сказав, что подруги помогут. И Тамара согласилась. Не могла иначе: в чем-то зависима была от Панкова. По его совету она пошла в медчасть и пожаловалась на плохое самочувствие. Неудивительно: она и в самом деле была на втором месяце беременности. Ей предписали пока никуда не выходить, сидеть у себя. Едва она вошла в комнату, как сию же минуту появился Панков. Подмигнув ей и скосив глаза на куртку, из кармана которой зазывающее выглядывало горлышко бутылки, он закрыл за собой дверь...
- Твой-то как, Зин? - полюбопытствовала Аня. - Пишет?
Она имела в виду танкиста, которого Зиночка любила, чего и не скрывала. Совсем недавно он был у Бреслау, не так далеко от нее. Именно в этом районе войска Первого Украинского фронта месяц назад завершили окружение 40-тысячной группировки немецких войск, и в течение этого месяца Зиночка не получила от любимого ни одного письма.
Она вздохнула, пожала плечами и опустила голову.
- Может, разлюбил? - продолжала ехидно допытываться Аня. - Девчата-то там, поди, тоже есть. А танкисты ребята бравые, своего не упустят. Тем более, бабы сейчас податливые: война скоро кончится, до Берлина рукой подать. А тут еще весна, щепка на щепку... а?
Шурка махнула не нее рукой:
- Будет тебе молоть... ну мало ли что? Знаешь, какие у них там бои сейчас? Ему, может, и присесть-то некогда, где уж тут писать. Танкисты наши победным маршем идут; скоро, я слышала, будут в самой Германии.
Она была недалека от истины. Войска 1-го Украинского фронта уже вели ожесточенные бои близ города Оппельн.
- Да шучу я, - миролюбиво улыбнулась Аня. - Напишет, не волнуйся, куда денется, любит ведь. Вот только почта что-то к нам давненько не наведывалась, сама уж недели три жду вестей из дома. Как там готовятся встречать свою героическую дочь, дошедшую победным маршем в составе 263-го истребительного полка 8-го авиационного корпуса 4-й воздушной армии - до самого логова Гитлера! А, девки, звучит?
И она гордо выпятила грудь, на которой красовалась медаль "За освобождение Варшавы".
Неожиданно взгляд ее остановился на Зиночке, которая в это время начала подтаскивать к себе купол. Видно было, каких ей это стоило усилий, да к тому же стропы, как нарочно, стали расползаться в стороны, едва натяжение ослабевало. Здесь требовалась помощь второй укладчицы, которая, собрав все стропы в пучок, не давала бы им рассыпаться по столу, а заодно и подтягивала бы другой рукой купол.
- Перевяжи ниткой, чего мучаешься? - посоветовала Аня. - Так же легче будет. Уж сколько раз так делали.
Действительно, если парашютоукладчица работала одна*, она перевязывала стропы у основания купола красной шелковой ниткой, чтобы они не расползались и равномерно укладывались в "карманы", не образуя "бород". Нитка эта довольно крепкая, можно только перерезать. Уложив все стропы в ранец и дойдя до купола, ее сразу же перерезàли. Не сделать этого - значило обречь летчика на смерть.
* Это было строго-настрого запрещено инструкцией, которая по тем или иным причинам временами нарушалась.
Зиночка взяла отрезок шелковой нитки и направилась к куполу - туда, где заканчивались стропы.
- Не вяжи, Зинка, - предостерегла ее Шура, вмиг нахмурившись. - Упаси бог - забудешь! Сейчас мы тебе поможем.
- Да как же это я забуду? - удивленно вскинула на нее глаза Зиночка. - Разве можно?
- Как, как, да очень просто! - поддержала подругу Аня. - Было же такое, доводили до нас... В штрафбат девку отправили, там ее и убили свои, узнав, за что попала.
- Не забуду, - твердо пообещала Зиночка и быстро перехватила стропы красной шелковой ниткой. После этого работа заспорилась, и крючок для укладки строп в "карманы" проворно замелькал у нее в руках.
Она дошла уже до основания купола, взяла в руки ножницы и посмотрела на девчат. Те как раз только что закончили свою работу. Осталось вставить в люверсы три чеки и застегнуть на пару кнопок клапан, закрывающий вытяжной трос.
Одной чеку не вставить. Шура помогла подруге, надавив руками и коленями на сложенный купол, и все три чеки одна за другой послушно легли в гнезда.
Парашют был готов. И только они обе собрались было помочь подруге, как в зал вбежала взбудораженная девчонка в пилотке и пронзительно закричала:
- Девочки, почта!!!
Этого "магического" слова ждали как бога. Оно было священно, согревало сердца, заставляя забывать об ужасах войны и переноситься мыслями туда, где были родные и близкие - родители, дети и возлюбленные. Вестей издалека ждали долго и мучительно. У одних они вызывали улыбку, других заставляли мрачнеть; одни радовались, другие плакали навзрыд...
И, едва прозвучало долгожданное слово "почта!", которой и в самом деле давно уже не было, как девчата, бросив все свои дела, помчались к почтовому грузовику. Он стоял в полусотне шагов, облепленный со всех сторон летчиками, техниками и остальным персоналом.
Этот день для всех троих выдался счастливым. Каждая получила письмо и отошла с ним в сторону, чтобы без помехи прочитать. Шура, довольная, улыбалась; значит, там, откуда ей писали, было все в порядке. Аня тоже выглядела веселой; надо думать, ее с нетерпением ждали домой, о чем и сообщали.
... Зиночка впилась глазами в пожелтевший, измятый лист бумаги и затряслась над ним, задрожала как осиновый лист. Он прыгал в ее руках, и она не видела строчек, потому что глаза заволокло слезами. Неведомый солдат, должно быть, приятель ее возлюбленного писал, что Федор полюбил другую девушку. Она дочь хозяйки, у которой они квартировали перед очередным марш-броском. Они условились сыграть свадьбу, как только кончится война. Ночь они провели вместе, а утром танкист пообещал новой возлюбленной, что напишет красной краской на танке ее имя. И на этом танке он проедет через ворота Берлина. Так что забудь, подруга, юности сладкие мечты, жизнь переменчива. Этими словами заканчивалось письмо. Там было приписано еще что-то, но Зиночка этого уже не видела. Ей показалось в ту минуту, что все вокруг нее рушится, становится с ног на голову. Они были знакомы давно, еще со школьной скамьи, тогда же полюбили друг друга и дали клятву остаться верными этой любви. А когда началась война, он, уже курсант, почти выпускник танкового училища, пообещал ей, что дойдет до Берлина и напишет на рейхстаге ее имя. И тут же разбросало их в разных направлениях, кого куда...
- Зинаида!
Она вздрогнула, быстро повернулась. Рядом стоял помпотех (помощник командира по технической части АО).
- Готов парашют? - Он посмотрел в ее глаза, потом перевел взгляд на лист бумаги у нее в руках. - Что, неприятности?
Зиночка молча кивнула в ответ и вновь скривила губы, готовая зарыдать. Сквозь слезы она уже не видела его, только расплывался какой-то неясный силуэт перед глазами.
- От любимого?
Она снова кивнула, всхлипнула и выдавила:
- Теперь уже нет... у него другая...
- Вот оно, значит, как... - протянул помпотех. - Свои точки расставила война. Что ж, бывает у молодых и такое горе. Только не вечное оно, забудется скоро, поверь. Я тоже был молодым, знаю, прошел через это.
Неожиданно он сдвинул брови, взгляд посуровел, голос стал жестким, резким:
- Ты вот о любимом слезы льешь, - изменил, догадываюсь. Считаешь это горем, - кривая усмешка тронула его губы. -У меня, девочка, тоже горе. Знаешь, какое оно? Хочешь, скажу? А ты уж суди потом, ровня ли твоему... Сын у меня погиб... летчик. Восемь побед имел... Сбили два месяца назад. Попал в плен. Думал, в концлагерь, а там сбежит или еще что... жив останется, одним словом... - и замолчал.
Зиночка ждала, не понимая, почему он не договаривает. А он вдруг отвернулся, уставился вдаль на освещенную солнцем поляну за аэродромом и сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Но не удержался, всхлипнул вначале, потом не голос, рев вырвался из горла через задрожавшие губы, которые много лет назад убаюкивали, наверное, маленького сынишку:
- А они его пилой... Пополам!..
Теперь два горя слились в одно. И плакали они оба. Но долго он себе не позволил, не время было, да и выплакал он, кажется, давно уж все свои отцовские слезы.
Секунды прошли, и он, утерев рукавом замасленной гимнастерки печальные влажные глаза, напомнил:
- Поторопись, скоро вылетают "седьмые".
"Седьмыми" называли самолеты Ла-7.
- Я сейчас... - заторопилась Зиночка, лихорадочно складывая письмо и пряча его в нагрудный карман гимнастерки. - Я мигом, Павел Семенович, глазом не успеете моргнуть...
Но он уже ушел, сгорбившись, тяжело ступая кирзовыми сапогами по давно уже освободившейся от снега земле.
Зиночка поискала глазами - никого: ни Ани, ни Шуры; где они - бог ведает. Что ж, придется самой. Ах, Тамарка, вот скотина, хоть бы пришла...
Ждать помощи было неоткуда. Зиночка быстро вернулась в парашютный класс, склонилась над уложенными параллельными рядами стропами и начала торопливо подтягивать купол.
Мысли ее были далеко...
*****
Происходило это под Бромбергом, во второй декаде марта 45-го, а еще через несколько дней наш полк оставил этот аэродром и перебазировался на другой, под Грауденцем. Здесь мы получили новое задание - вылетать группами по нескольку самолетов и бомбить вражеские суда, базирующиеся в Данциге (Гданьске), крупном военном порту немцев. Этим мы помогали войскам 2-го и 1-го Белорусских фронтов, которые уничтожали вражеские группировки в районах Данциг-Гдыня и Кольберг.
