Читаем Любимая для Монстра онлайн бесплатно

Время текло неумолимо в суровых стенах замка, чье величие терялось за тяжёлыми тучами, предвестниками надвигающегося ужаса. 1540 год принес с собой Месяц освобождения — эпоху, что запомнилась каждому жителю королевства кровавым отпечатком на стенах, дорогах и душах.

Он был известен как Эдмунд Дюран, бастард короля, чей статус рождённого вне брака отравляли его сердце ядом ненависти и жажды власти. В свои двадцать шесть лет он был воплощением безумной красоты и жестокости, сочетанием притягательной внешности и ледяного сердца. Высокий, безупречно сложенный, с угольно-черными волосами, что ниспадали, как тень смерти на его плечи, и глазами, как ледяные глубины озера — синие, суровые, как сама смерть. В чертах его лица, резких и четких, словно вырезанных мастером из мрамора, отражалась аристократическая порода, но вместе с тем и холодная, беспощадная натура.

Эдмунд возненавидел всё, что воплощал его отец, царствующая особа, чье имя и титул были лишь очередной целью на его пути. И когда он осознал силу своих сторонников, когда собрал воедино свою армию — жестоких и преданных людей, готовых следовать за ним, — он поднял знамя бунта. Вспыхнула война. Она вспыхнула, как пожар в лесу, охватив земли королевства, и в этот момент началась долгая агония всех его «братьев и сестёр» — единокровных наследников трона, что жили в роскоши и безопасности, но были обречены на смерть от его руки.

Месяц освобождения стал началом конца для многих знатных семей, таких как Севрин, Валарис, Монтелли, а также Вальмон— самых близко приближенных к королю, а также его личных советников и верных союзников. Эдмунд, со своей жестокостью и методичностью, подобно хищнику, выискивал каждого члена этих семей, обрывая жизни не только мужчин, но и женщин, детей, даже стариков. Ни один член семьи не избежал его суда. Он прибыл в их поместья, его люди разрывали двери, вырывая последних из их укрытий, и холодные стены замков окрасились кровью.

Каждый из его братьев боролся до последнего вздоха, но Эдмунд был неумолим. Один за другим они пытались организовать защиту, укрыться за мощью своих родов, но это оказалось тщетно. В каждом из них он видел призрак своего собственного прошлого, его ненависть к отцу лишь подстёгивала его желание уничтожить всех, кто осмелился называться детьми короля.

И когда королевские войска рухнули перед натиском Эдмунда, когда последние всполохи сопротивления погасли, и королевство вновь ожило, народ с облегчением назвал этот период временем расцвета.

Вы спросите, а кто я такая? Меня зовут Розалия Вальмон, дочь герцога Вальмона, рожденная в семье, где меня никогда не любили. Я — та, кто когда-то наивно верила в надежду счасливого брака, но оказалась в темноте, на коленях, с разбитой душой и сердцем. А передо мной, словно воплощение самой смерти, стоял мой законный муж — Эдмунд Дюран.

Мужчина, чьё имя вызывало ужас и ненависть, тот, кто уничтожил всех, кого я когда-то знала. Он вырезал всю мою семью, оставив меня сломленную и беспомощную.

Я стояла на коленях, чувствуя, как холодная, сырая плитка коридора обжигает мои колени. Грохот грома раздавался за стенами замка, и дождь безжалостно лился с небес, словно сама природа оплакивала мою участь. Темные тени плясали по камням, отражая ту хаотичную боль, что бушевала внутри меня.

Каждый звук, каждый отблеск молнии казались предвестниками конца, словно сама смерть присоединилась к этой трагедии, подчеркивая её финальный аккорд.

Эдмунд смотрел на меня сверху вниз с тем жутким выражением, в котором читалась лишь жажда убийства. Его голос прорезал тишину, холодный и насмешливый:

— Подними голову, Розалия. Прими свою смерть с достоинством… хотя бы как моя жена.

Слова, полные презрения и жестокости, отозвались эхом в моем сознании. Я почувствовала, как страх сковал мое тело, превращая меня в застывшую статую, не способную ни бежать, ни сопротивляться. Перед глазами пронеслись обрывки прошлого, горькие воспоминания о моей жизни, в которой не было ни капли счастья.

Я была нежеланной дочерью, безразличной для своей семьи, и теперь стала ненужной женой для человека, который должен был стать моим защитником, но обернулся моим палачом.

Что осталось от меня? Лишь жалкое, пустое существование. В этот момент я поняла, что смерть для меня — это не конец, а освобождение.

Медленно, через силу, я подняла голову, взглянув прямо в глаза своему убийце. В его взгляде я не увидела ни капли жалости, лишь холодную решимость и удовлетворение от предстоящего акта. В этот момент страх исчез, оставив лишь пустоту и странное чувство облегчения.

Его клинок вошел в мою грудную клетку с пугающей лёгкостью, словно я была не живым существом, из крови и плоти, а тряпичной куклой. Острая, жгучая боль пронзила тело, и я ощутила, как жизнь медленно покидает меня. Гром гремел за окнами, словно сам мир содрогнулся от жестокости моего палача.

Я упала на пол, чувствуя, как вокруг меня растекается тёплая, липкая кровь, поглощая меня, затягивая в безмолвную пустоту.

Моя последняя мысль была о том, что, возможно, я наконец обрету покой…

Я очнулась, задыхаясь, от боли, словно пламя пожирало меня изнутри. Последнее, что помнила, — холодные, безжалостные глаза моего мужа, Эдмунда Дюран, занесшего надо мной меч и свою последнюю мысль: «Это конец». Но когда я открыла глаза, вокруг не было ни темницы, ни следов ужасающей смерти. Вместо этого я сощурилась от света, пробивающегося сквозь занавеси и мягкие шелка постели.

Не успела я прийти в себя, как дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошла молодая женщина, преклоняя голову.

— Моя госпожа, пора вставать, — почтительно сказала она, слегка склонившись. — Сегодня ваш день… День свадьбы с лордом Дюран.

Слова служанки отозвались эхом в голове, а глаза расширились от шока. Свадьба. День, когда она станет женой того, кто однажды принесёт ей погибель. Я с трудом удержалась от того, чтобы не вскрикнуть, сдерживая накативший страх от пережитого.

Я ошутила хлопотание вокруг себя и почувствовала, как чьи-то осторожные руки поднимают одеяло. Всё казалось таким реальным, что на миг я позабыла, что произошло. Передо мной склонилась моя преданная служанка — Агата, тридцатилетняя женщина с ласковым взглядом, чьё лицо всегда выражало искреннюю заботу. Её доброта была для меня как тёплый луч света в холодном, равнодушном мире, ведь она была рядом со мной с самого детства. Я могла доверить ей любые тайны и мысли, знала, что в её глазах я не буду ни за что осуждена. Именно она была единственным человеком, кто утешал меня в тяжёлые моменты, когда ни отец, ни братья не обращали на меня внимания.

Но сейчас я не могла отвести от неё взгляда. Передо мной стояла именно ЖИВАЯ Агата — та самая, которую я когда-то видела истекающей кровью на каменном полу, когда она до последнего вздоха защищала меня. Её смерть была жестокой и бесчеловечной, и образ её окровавленного тела не покидал моё сознание. Как это возможно? Как она вновь стоит передо мной, заботится обо мне, словно ничего не произошло?

Агата заметила мой затуманенный взгляд и улыбнулась.

— Леди Розалия, вы сегодня особенно прекрасны. Взгляните на своё свадебное платье! Оно — воплощение элегантности и грации.

Я обвела взглядом свою комнату, чувствуя, как в груди затрепетали непонятные эмоции. Всё вокруг было знакомым: резная деревянная мебель с искусной резьбой, широкая кровать с балдахином, массивный шкаф с несколькими, но изысканными платьями.

Агата прервала мои мысли, помогая мне умыться, аккуратно обтирая мое лицо влажной тканью. Затем она принесла поднос с завтраком — простым, но сытным. Я заставила себя съесть хоть немного, чувствуя, как возвращаются силы.

Отец, герцог Вальмон, не считал меня важной частью семьи. Я была лишь дочерью, рожденной от матери, которую он потерял в день моего рождения, от женщины которую он никогда не любил. Отец вскоре нашёл утешение в другой, женившись на знатной даме по имени Констансия, которая подарила ему двух сыновей — истинных наследников. Мои братья, гордость семьи, всегда окруженные прислугой, словно были драгоценными камнями, в то время как я оставалась в тени. Агата была моей единственной служанкой, но её преданности и заботы хватило, чтобы согреть моё сердце. Она была для меня больше, чем просто прислуга. Она была моей семьей, единственной семьей.

Женщина снова принялась хлопотать вокруг меня, помогая надеть нижний корсет и аккуратно затягивая его на моей талии. Я закрыла глаза, чувствуя, как он плотно охватывает моё тело. Это ощущение возвращало меня к реальности — так, как ничто другое. Меч в моей груди — он был таким настоящим. Я всё ещё могла ощущать это ужасающее чувство боли и холода, что проникли в каждую клеточку моего тела в тот миг, когда лезвие прошло сквозь моё сердце. Но сейчас, стоя здесь, живая, я чувствовала, как вся эта история становится далекой тенью.

— Ваше платье… оно словно создано богами, — произнесла она вновь с восхищением, расправляя белоснежные складки. — Какой же прекрасной невестой вы будете!

Свадебное платье действительно было великолепным: тяжёлый шелк с изысканной вышивкой золотыми нитями, украшенное тонким кружевом, скользившим по рукавам и подолу. В нём я выглядела бы так, как подобает дочери герцога, и чувствовала на себе вес ответственности. И это платье было мне прекрасно знакомо…

Агата все помогала в подготовке, заботливо укладывая мои светло-русые длинные волосы. Она заплела их в аккуратную косу, которая мягко обрамляла моё лицо, а затем уложила её, закрепляя на затылке и добавляя крошечные жемчужные заколки — последние штрихи, подчёркивающие мою невинность и элегантность.

Я подошла к зеркалу, глядя на своё отражение. Девушка, что смотрела на меня оттуда, казалась совсем другой. Это была я… но не та, которую я запомнила перед своей смертью. Эта Розалия была более юной, полной жизни и надежд что замужество спасет её от этой реальности, вот только теперь эти глаза изменились…Её большие светло-карие глаза словно уже не светились больше наивностью и ожиданием.

Пока Агата мазала меня ароматами роз и ландыша, я пыталась сложить все произошедшие события в единое целое. Смерть… возвращение к жизни… свадьба. Всё, что казалось реальностью, теперь было непостижимым.

Дверь вдруг распахнулась. В проеме показался мой отец — высокий, с гордым и строгим лицом. Его взгляд был пуст, как всегда, когда он смотрел на меня, будто я была просто ещё одной деталью в его замысловатой игре. Он шагнул в комнату, не потрудившись даже поздороваться.

— Дочь, ты наконец сможешь выполнить свой долг перед семьей и оплатить за то добро, что я тебе дал, — произнес он без какого-либо выражения, как будто это было само собой разумеющимся.

Сердце сжалось, и горло стало сухим. Он говорил так, будто не касался моей жизни, моих чувств. Всё, что я для него значила, — это инструмент, средство для достижения его целей. Я уже знала, что от меня требовалось, и, хотя я не могла отказаться от этого “добра”, мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, убежать куда глаза глядят, но я была связана тем, что мне оставалось — долгом перед этим домом, семьей, если вообще можно так сказать. Ведь я не испытывала любви не к одному из членов так называемой семьи, и уверена, они ко мне тоже…

— Да, отец, — с трудом выдавила я, натянуто улыбаясь.

Его лицо оставалось бесстрастным. Он продолжал:

— Этот брак важен для укрепления нашего статуса. Ты станешь не просто женой, но и частью силы, которая обеспечит нам еще более сильное будущее. Я мог бы породниться с наследным принцем, но, увы, мне не повезло. Так что хотя бы так я могу использовать тебя, свою дочь, с максимальной пользой, на которую ты вообще способна.

Его слова отзывались эхом в моей голове. Я чувствовала, как что-то холодное и жестокое расползается внутри меня, когда я слушала его. Я была лишь пешкой на его шахматной доске, но даже будучи пешкой я была недостаточно хороша для него. Лишь неудачей, которая так и не стала тем, чем он надеялся. И в эти мгновения я вновь почувствовала, насколько я была чужой и ненужной для них.

Я улыбнулась ему в ответ, но эта улыбка была полна горечи. Я была лишней. И никогда не могла быть чем-то иным. Я не была ни важной, ни любимой, я была просто дочерью, которую можно было использовать, как что-то не столь ценное.

В этот момент в комнату вошла Констансия. Она с фальшивой улыбкой подбежала ко мне и крепко обняла.

— Дорогая, — прошептала она, — как я счастлива за тебя. Этот брак принесет тебе много хорошего. Ты заслуживаешь только лучшего.

Все они прекрасно знали слухи вокруг персоны Эдмунда Дюран. И как я позднее выяснила, эти слухи — лишь жалкие шепоты, едва касающиеся его истинной природы. На самом деле, то, что ходило среди народа, не передавало и десятой доли его жестокой натуры.

Это был не просто человек, это был хищник, суровый, но как не странно справедливый. А теперь меня, словно бездушную куклу, толкали в его объятия, не думая, что я когда-то могла бы оказать сопротивление.

Была ли я напугана? Нет. Напротив, я привыкла к жестокости, которую он не скрывал. Несмотря на все его пороки, Эдмунд никогда не наносил мне физического вреда, хотя его взгляд был таким, что от него морозило по коже. Привыкла жить подобно мыше в его владениях. Он был не таким, как мой отец.

Отец был тем, кто бесконечными наказаниями, от которых я в конце концов возненавидела его всем своим существом, растаптывал мою душу с рождения. Эдмунд был жесток, но его сила была не в боли, а в страхе, который он сеял вокруг себя.

Что же было мне страшного в том, что ждало меня впереди? Если только неминуемая смерть. Но я уже смирилась с тем, что буду вынуждена пожертвовать последний раз собой, во имя семьи своей смертью. Было что-то зловеще смешное в том, что мне пришлось в итоге отдать свою жизнь за причастность к тем, кого ненавидела всем сердцем.

Слова мачехи звучали как пустое эхо, возвращая меня из пучины мыслей. Её радость была столь же фальшивой, как и её улыбка. Мне было всё равно, что она говорила, ведь я уже знала, что ни один из них, будь то она или мой отец, не хотели меня такой, какая я есть. Лишь той, кто должна покорно сыграть свою роль.

— Мы скоро выезжаем в церковь, — напомнил отец, на секунду посмотрев на нас обоих. — Церемония важна. Нужно показать всем нашу силу и власть.

Я только кивнула, не зная, что сказать. Все в этом доме были как-то взаимосвязаны в своей холодной игре.

Когда мы вышли на улицу, я увидела, как стоит карета. Она была велика и тяжела, как сама судьба, которой мне не удалось вновь избежать. Красное дерево, украшенное резьбой, казалось мрачным, готовым скрыть все те ужасы, которые предстояло пережить. Массивные колеса казались не только средствами передвижения, но и символом того, что меня уже увозили в другое, неизбежное будущее.