Читаем Лицом к лицу онлайн бесплатно

Было около десяти часов утра, когда Корнелий Мхеидзе спустился по Давидовской улице на Головинский проспект. Он обвел взглядом широкую улицу. Магазины были закрыты. Ни экипажей, ни трамвая. Тротуары и мостовую заполоняли люди. Все они шли в одном направлении — в сторону Верийского спуска.

Возле оперного театра Корнелий встретил товарища — студента Мито Чикваидзе, недавно приехавшего из Петрограда. Друзья направились к Верийскому мосту.

По ту сторону Куры виднелись арсенал, Махатская гора, еще дальше — хребты, покрытые снегом. Порывистый ветер разорвал висевшие над городом облака, и в голубых просветах замелькали взлетевшие ввысь голуби.

Улицы все больше заполнялись людьми. Народ спешил в Нахаловку, на созванный там городской митинг. Корнелия и Мито захватил людской поток.

Корнелий не видел такой массы народа со дня похорон поэта Акакия Церетели.

В Нахаловке над морем людских голов реяли красные знамена. С трибуны говорил старый рабочий, но голос его звучал громко, по-молодому. В руке он держал шапку. Ветер развевал седые волосы.

— Товарищи, поздравляю вас! Революция свершилась! Исполнилась наша заветная мечта: царь и его правительство свергнуты. Нет больше тиранов. Теперь народ сам хозяин и государства и своей судьбы.

От волнения оратор остановился. По щекам его катились слезы. Он обнял такого же, как сам он, старика, и они расцеловались.

— Да здравствует свобода, равенство и братство! — раздался возглас с трибуны.

Старики то подбрасывали в воздух шапки, то целовались, словно в пасхальную заутреню.

Глядя на них, многие поверили, что кончились навеки страдания, что отныне на земле утвердилось царство свободы и братства.

Корнелий видел вокруг себя улыбающиеся, восторженные лица.

Старика сменил на трибуне рабочий лет сорока в стареньком, порыжевшем пальто:

— Товарищи, революцию совершили не Львов, Гучков и Милюков, не Керенский и Чхеидзе, а рабочие, солдаты и крестьяне. И не для того они свергли царя, чтобы власть перешла в руки царских приспешников — господ гучковых. Не верьте им, что революция уже кончилась. Нет, Россия кипит. Десятки миллионов людей ждут, как будут разрешены самые насущные вопросы — неотложные нужды рабочих, крестьян, солдат, а самое главное вопрос о войне. Надо потребовать от Временного правительства сейчас же начать переговоры о мире. Довольно приносить в жертву молоху войны сынов нашей разоренной родины. Мы должны во весь голос сказать, что больше не желаем такими кровавыми жертвами удовлетворять ненасытную алчность капиталистов…

Мито взял Корнелия за руку и увлек в гущу толпы.

Рабочие внимательно слушали оратора. Корнелий чувствовал себя чужим, словно заблудившийся ребенок. Мито же, у которого оказались среди рабочих знакомые, завел с ними оживленную беседу. Ветер доносил с трибун необычные слова: «революция», «свобода», «Временное правительство», «Совет рабочих депутатов»…

Стиснутый толпой, Корнелий испытывал щемящее чувство одиночества. Ему казалось, что люди поглядывают на него враждебно. «Почему? — спрашивал он самого себя. — Разве я так же, как и они, не желал, не жаждал свободы? Правда, я не думал, что все произойдет так неожиданно. Ведь еще вчера жизнь шла, как всегда, только очереди у пекарен и продуктовых магазинов стали длиннее и беспокойнее да люди громко, никого не боясь, ругали правительство. И все же трудно было предположить, что революция начнется так скоро».

Для Корнелия, как и для всех тифлисцев, судивших о положении в стране по событиям, происходившим в Грузии, Февральская революция явилась полной неожиданностью.

Хотя прошло уже несколько дней, как Тифлисский комитет партии меньшевиков получил от председателя меньшевистской фракции Государственной думы Чхеидзе шифрованную телеграмму из Петрограда: «Мтавробадзе скончался, сообщите родным и знакомым», — однако мало кто из собравшихся на митинге в Нахаловке более или менее ясно представлял себе, что происходило в это время в Петрограде, Москве и в других городах России. Тифлисские газеты только пятого марта решились робко заговорить о революции.

…Дул холодный ветер. Корнелий нахлобучил фуражку и направился домой.

Тереза Мхеидзе привезла в 1910 году своего сына в Тифлис. С вокзала ехали на извозчике. По дороге двенадцатилетний Корнелий то и дело испуганно вскакивал.

— Мама, пусть кучер свернет, а то трамвай на нас наедет…

— Не бойся, дурачок, не наедет, — успокаивала Тереза сына. — На то и городовые на улицах, чтобы порядок был.

Тереза остановилась у своей сестры Елены, бывшей замужем за Дата Микеладзе, преподавателем одной из тифлисских гимназий.

Дата устроил племянника в гимназию. Тереза всплакнула по «последнему птенцу, улетевшему из родного гнезда», и возвратилась в свое имение…

Несмотря на то, что в то время Терезе было уже за пятьдесят, она все еще сохранила свою привлекательность: у нее была стройная фигура, живые черные глаза и тонкие брови, а нос с легкой горбинкой свидетельствовал о твердом, решительном характере. Тереза получила воспитание в Тифлисском заведении святой Нины. Родители — Арчил и Дареджан Мдивани — не дали дочери засидеться в невестах. Почти со школьной скамьи она была выдана замуж за врача Георгия Мхеидзе, человека своевольного, очень вспыльчивого, заядлого охотника и кутилу. Семье своей он уделял мало и внимания, и времени, и денег. Жить в большом городе становилось все труднее, и в 1909 году Тереза решила переселиться с детьми в родовое имение мужа, примыкавшее к местечку Карисмерети.

Смерть мужа — он умер от сыпного тифа — почти не отразилась на жизни Терезы: и ведение хозяйства и воспитание детей со времени переезда в деревню лежали на ней.

Семья Мхеидзе была многодетной. Старший сын, Евгений, окончивший с отличием медицинский факультет Московского университета, был оставлен ассистентом. Второй сын, Степан, оканчивал филологический факультет. Третий, Шалва, участвовавший в революционном движении, погиб в 1906 году. Две дочери умерли еще детьми. Корнелий, самый младший, был любимцем и баловнем матери. Терезе нелегко было расстаться с ним, но бездетная Елена упросила сестру привезти сына к ней а Тифлис, пообещав определить его в гимназию.

Корнелий причинял супругам Микеладзе немало забот. Елена и ее муж вложили в его воспитание все свои знания и любовь, всячески поощряли его увлечение спортом.

Еще гимназистом Корнелий после обеда укладывал в чемоданчик гимнастический костюм и отправлялся в первую мужскую гимназию, в здании которой помещалось тогда спортивное общество «Сокол». Занятиями в этом обществе руководили чехи, во главе с председателем общества Лукешом — пожилым, крепко скроенным человеком.

Елене не пришлось довести до конца воспитание племянника. Муж ее через несколько лет был назначен инспектором одной из бакинских гимназий, и они переехали в Баку.

Корнелий остался в Тифлисе. Он жил в маленькой комнате, отведенной ему теткой. Комната эта раньше принадлежала соседям — семье адвоката Эстатэ Макашвили, жена которого Вардо была близкой подругой Елены. Она согласилась взять Корнелия на полный пансион.

Но Корнелию, росшему в деревне, среди простых крестьянских детей, было не по себе на новой квартире. Он никак не мог привыкнуть к ханжеству, лицемерию, чванливости, к обветшалым традициям, царившим в доме князя Макашвили, и его тянуло к простым людям.

В подвале того дома, где жил адвокат Макашвили, ютилась прачка Маринэ со своим единственным сыном Пето. Маринэ рано овдовела, старшие ее дети умерли еще в детстве. Несмотря на беспросветную нужду, она отдала сына в гимназию. Это был худой, высокий, скуластый, с раскосыми глазами, похожий на монгола, мальчик. У него обнаружились большие способности к математике, которая никак не давалась Корнелию, и поэтому Пето стал его репетитором. Пето и Корнелий вместе учились в гимназии и скоро подружились. Приготовив уроки, Корнелий приглашал Пето в кино и театр, а в воскресные дни они вместе со своими товарищами устраивали экскурсии в окрестности города — в ботанический сад, на фуникулер, озеро Лиси, Цхнети, Коджори и Мцхета…

Маринэ полюбила Корнелия, как родного сына. Он ежедневно приходил к Пето.

Здесь в доме Маринэ часто бывали также два гимназических товарища Пето, которые учились в старшем классе. Это неразлучные друзья — худой как щепка юноша с серо-голубыми глазами, Вано Махатадзе, и высокий, широкоплечий спортсмен Мито Чикваидзе.

Вано был сыном наборщика Батломе Махатадзе. Еще в молодости Батломе оторвало машиной два пальца, и ему приходилось набирать текст изуродованной рукой. Нелегкое детство прожил Вано. Скудного заработка отца не хватало на жизнь, и нужда глядела из всех углов комнаты с низким, закоптелым потолком и маленьким окном. Из шестерых детей Батломе три девочки умерли от туберкулеза.

Вано рано пристрастился к чтению. Книги давали любознательному и не по летам развитому мальчику типографские приятели отца. В книгах Вано жадно искал ответа на мучившие его вопросы: как уничтожить несправедливость на земле, как облегчить жизнь рабочим?

Ответы на эти вопросы помогал ему находить и корректор Сандро Карели, познакомивший его с одним рабочим-подпольщиком.

С той поры судьба пятнадцатилетнего Вано была решена: через несколько месяцев, выполнив ряд поручений подпольного комитета большевиков, он весь отдался революционной работе.

Жить становилось все труднее. Вано пришлось поступить в духовой оркестр, чтобы хоть немного помочь семье. В свободное время он занимался и поступил в пятый класс той же гимназии, в которой учились Корнелий и Пето.

Мито Чикваидзе был сыном слесаря главных мастерских вагоноремонтного завода.

Кроме Вано, Мито и Корнелия на квартире Пето собирались еще деревенские товарищи Корнелия — Григорий Цагуришвили, Бидзина Шарабидзе и Леван Коридзе. Левам и Вано хорошо знали друг друга. Вано считал Левана самым знающим из молодых марксистов. Под влиянием Вано подпольная группа решила вести революционную работу среди войсковых частей. С тех пор между Вано и Леваном установилась тесная дружба. Но когда грянула мировая война, Леван начал постепенно отходить от интернационалистов и сближаться с меньшевиками. Поэтому каждая встреча и полемика Вано с Леваном заканчивалась ссорой. Ссоры эти затевались большей частью на квартире Пето, свидетелями их бывали Мито Чикваидзе, Григол Цагуришвили, Бидзина Шарабидзе и Корнелий Мхеидзе. Леван Коридзе считал себя знатоком экономического учения Карла Маркса. Поэтому он во время спора с Вано сыпал цитатами из «Наемного труда и капитала», «Ренты и прибавочной стоимости». Леван принимался объяснять формулы, цепляясь за экономистов всего мира. По его суждениям, осуществление социализма представлялось проблематичным.

— Твои рассуждения, — замечал ему Вано, — весьма туманны и непонятны. К тому же они носят враждебный характер по отношению к социализму.

— По-моему, — едко возражал ему Леван, — надо хорошо знать то учение, которому следуешь. Если ты марксист, то учение Маркса, в особенности же его экономическое учение, следует знать в оригинале, а не по брошюрам, не по элементарному хрестоматийному курсу.

— Я не очень-то большого мнения о своих познаниях, но позволительно спросить: кто из нас понимает правильно учение Маркса — я или ты? — начинал злиться Вано. На его длинной, тонкой шее быстро пульсировала артерия, серо-голубые глаза лихорадочно горели. — Ты в плену у Каутского, Плеханова, Жордания, — продолжал Вано, — твое понимание теории Маркса отдает ревизионизмом. Вместо революционной теории Маркса ты принимаешь за фетиш сухую догму, позабыв при этом, что говорили Маркс и Энгельс о своем учении. Они говорили, что теория не догма, а руководство к действию. Не мешало бы тебе хорошенько поучиться у Ленина, который, сорвав маску с империализма и капитализма, стал сейчас самым нужным, самым любимым человеком для рабочего класса.

— Захватом политической власти не решается проблема осуществления социализма.

— Ты, Леванчик мой, заделался неисправимым оппортунистом, отъявленным меньшевиком, — с издевкой в голосе говорил Вано.

Из этих политических споров и дискуссий мало что становилось понятным Корнелию. Желая скрыть свою политическую неграмотность, он не решался вступать в спор и слушал молча, лишь изредка прибегая к шуткам: копировал меньшевистских лидеров, подражал их голосам, манерам, походке и, чтобы позлить Левана, брал похожую на пистолет зажигалку, прицеливался в незримых врагов и тут же пристреливал их. Такими шутками ему часто удавалось примирить друзей. Эти споры гимназических товарищей о политике не проходили зря. Они оставляли глубокий след в душе Корнелия и способствовали пробуждению его политического сознания.

Вано Махатадзе, Пето Натошвили, Мито Чикваидзе, Григория Цагуришвили, Бидзина Шарабидзе и Корнелия Мхеидзе называли неразлучными друзьями. Первая тройка жила политикой, вторая увлекалась искусством и литературой.

Григорий учился в грузинской гимназии. Он писал стихи и с пятого класса печатался уже в журналах и газетах, Бидзина был сведущ в литературе, неплохо рисовал, лепил и услаждал слух своих друзей бархатным баритоном. Корнелий же кроме литературы увлекался еще спортом. Он и Мито Чикваидзе ежедневно с шести до восьми часов ходили в спортивный зал — работать на снарядах. Григорий, Бидзина и Корнелий основали литературный кружок, в котором разбирали произведения грузинских, русских, европейских писателей, спорили. В этих спорах охотно принимали участие Вано, Мито и Пето.

Стихи Григория Цагуришвили вскоре стали все чаще и чаще появляться в газетах и журналах. Из-за них он совсем забросил занятия, неделями не появлялся в гимназии и в конце концов был исключен из восьмого класса. Правда, ему удалось упросить преподавателей условно выставить отметки за год и допустить его к экзаменам. На подготовку к каждому предмету давалось не более четырех-пяти дней. Тем не менее Григорий сумел так сдать экзамены, что в аттестате у него была только одна тройка, по трем предметам — четверки, а по остальным — пятерки.

Григорий происходил из бедной крестьянской семьи. Мать он потерял рано, а вскоре после этого ослеп отец. Сестра Григория вышла замуж, жила далеко и изредка присылала ему деньги. Григория постоянно угнетала какая-то тоска, он стал пить. Но причину этой тоски никто из окружающих не знал.