Читаем Листопад онлайн бесплатно

Перевод с сербскохорватского В. И. ЗАВЬЯЛОВА

По дальним холмам и возвышенностям потянулись лиловые полосы тумана. Изломанная линия горизонта терялась в темноте. Медленно и незаметно на Космай[1] опускались холодные и жутковатые осенние сумерки. Все вокруг устало дремало, придавленное гнетом тишины и таинственности, которая вытекала из каменных недр и, словно видение, парила над землей. Вершина горы хмурилась под покровом тяжелых облаков. Уже несколько дней не было видно солнца, а в сумерки начинал моросить мелкий колючий дождь. Повсюду по земле пролегли дождевые дорожки.

Все дышало осенью, настоящей, глубокой шумадийской[2] осенью, наполненной запахами сырой земли и набухших палых листьев. С каждым днем все реже слышались печальные крики журавлей, давно улетели ласточки, замолкли перепела, и только многочисленные воробьи, сбившиеся в стаи, оглашали окрестности своим испуганным чириканьем. На всем вокруг лежала печать какой-то озабоченности, одиночества, печали и легкой тревоги. В лесу становилось все спокойнее и умиротвореннее, лес опустел — ни крестьяне из ближних деревень, ни цыгане сюда больше не заглядывали. Только Пейя Лолич иногда приходил в этот глухой уголок, будто хотел оживить в своей памяти картины прошлого. И пока сумрак не скрывал Космай, Лолич неподвижно стоял на голой вершине и с интересом рассматривал села, разбросанные по склонам рассеченных глубокими оврагами, усаженных кривыми рядами деревьев, покрытых садами и перелесками холмов.

Лолич любил смотреть, как белые крестьянские дома с красными крышами пропадали из виду в наползавшей тени сумерек и как весь многоцветный пейзаж превращался в один большой однотонный ковер.

С малых лет Лолич любил эту холмистую часть Шумадии с ее небольшими нивами и пастбищами, небогатыми садами и огородами, красивыми домиками, внешне всегда спокойную, погруженную в свои заботы и невзгоды, с устоями старины, тщательно и заботливо оберегаемыми народом, любил он эту красивую гору, высоко взметнувшуюся над разбросанными внизу мирными селами, которая походила на гигантский могильный холм, воздвигнутый над останками неизвестных героев, и о которой с глубокой древности до наших дней слагаются красивые легенды. Лоличу всегда казалось, что он уцелел в сумбуре прошлой войны лишь благодаря глубокой любви к родному краю, что он вытащил свою жизнь из вихря смерти для того, чтобы передать молодому поколению через свои книги эту большую, неисчерпаемую любовь. И теперь, пользуясь любой возможностью, он приходил сюда, чтобы вспомнить прошлое, восстановить в памяти некоторые прежние события, которые не вернешь и возврата которых он бы не хотел. Время делало свое дело, многое стерлось в памяти, но было и такое, что осело глубоко в душе, не забывалось. Сквозь годы оно казалось все милее и дороже, как минувшая молодость, которая живет вечно лишь в памяти и никогда в действительности.

Отсюда, с этой крутой вершины, похожей на большую спиралеобразную раковину улитки, иссеченную бурями и невзгодами, покрытую глубокими трещинами, зеленым мохом и красно-желтыми опавшими листьями, — отсюда началась настоящая жизнь Пейи Лолича, целеустремленная сознательная жизнь молодого романтика, довольно хорошо знавшего, чего он хочет от жизни и что отстаивает на этом свете. Лолич и сейчас был еще довольно молод. Ему было чуть больше тридцати пяти лет. Но глубокие морщины, изрезавшие лоб над густыми бровями, и пряди седых волос говорили о том, что за плечами этого человека лежит очень трудная жизнь.

Действительно, с юных лет Лолич включился в трудную борьбу за право на человеческое существование. Он сознавал, что эта борьба будет длительной, что она продолжится и после того, как его уже не будет в живых. Лолич любил окружающую его жизнь, любил свои повседневные дела, которым отдавал всего себя целиком. Он гордился тем, что в достижениях новой жизни есть его непосредственный вклад, и считал себя ее неразрывной частицей. Прошлое и настоящее, обыденное и героическое слились в его сознании в тугой узел, такой же неразрывный, как земля и воздух, как жизнь и смерть, как человек и любовь.

Человек, сформировавшийся и закалившийся в огне борьбы, особенно остро ощущает свою причастность к действительности. Все для него имеет свою причину, свой остов, прочный и непоколебимый, на который всегда можно опереться. Жизненный корень Лолича, определявший всю его сущность, находился на отрогах этой горы, в сплетении великих, незабываемых событий. Здесь, на Космае и в его окрестностях, где скрещиваются извилистые волчьи тропы, а по дну глубоких ущелий мчатся холодные потоки, Лолич перенес нечеловеческие муки и лишения.

Окинув взглядом крутые горные тропы, по которым в тысяча девятьсот сорок первом году партизаны выбирались из железных тисков смерти, Лолич вдруг заметил, что в его направлении следует какой-то человек, на первый взгляд довольно пожилой и усталый. Лолич инстинктивно почувствовал, что эта встреча не принесет ему добра, и насторожился. Человек часто останавливался, крутился на одном месте, оглядывался назад, будто кого-то ожидал увидеть. Временами он пропадал в зарослях кустарника, чтобы вновь появиться на полянках. Лолич ни на минуту не упускал его из виду, следил за каждым его шагом, как когда-то в войну наблюдал за вражескими солдатами, пытаясь догадаться, что ищет здесь этот старик в столь неурочное время. Жители ближних сел сюда не заглядывают. Они боятся этого места, так как им кажется, что из-за каждого камня, из-за каждого куста на них смотрят те, кто погиб здесь, защищая родной край. «Да, много здесь осталось наших, — с тяжелым вздохом и внутренней болью подумал Лолич. — Из всего отряда нас уцелело двадцать пять человек».

Осенью сорок первого, когда партизаны были вытеснены из всех районов Шумадии, только на Космае и в его окрестностях продолжалась отчаянная борьба. Здесь бесстрашные космайцы кровью писали новые страницы героической летописи своего края.

Остатки отряда, отступая, ушли в направлении Санджака[3] в то время, когда последние ласточки улетали на юг. Весной следующего года ласточки вернулись в родные места, но уже не все, как не все возвратились к себе домой партизаны. И сейчас, наблюдая за заплутавшим путником, Лолич подумал: «А может, он тоже одна из тех ласточек, которая когда-то отбилась от стаи и затерялась на длинном, тяжелом пути, а сейчас возвратилась и ищет свое разоренное гнездо?..»

Пока Лолич размышлял, путник подошел совсем близко. Увидев Пейю, он на мгновение остановился, как бы что-то припоминая, а затем повернул в сторону оврага, со дна которого доносилось клокотание горного потока. По поведению незнакомца было видно, что он не хочет ни с кем вступать в разговор и предпочитает уединение.

— Эй, знаете ли вы, куда идете? — окликнул его Лолич с почтением, которое было свойственно ему в тех случаях, когда он оказывал мелкую услугу. — Эта тропа ведет к обрыву и довольно опасна. Вам лучше бы вернуться назад. Вы меня слышите?

Незнакомец, сделав по инерции несколько неуверенных шагов, остановился. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, Лолич видел его достаточно отчетливо, но ему захотелось взглянуть на незнакомца поближе: что-то в нем его насторожило. Несколько мгновений они внимательно рассматривали друг друга. Незнакомец был высокого роста и выглядел довольно старым и усталым, щеки у него запали, взгляд был какой-то погасший, тусклый. У него была длинная седая борода и такие же длинные и седые волосы. На его худых плечах болталась старая, потертая куртка без пуговиц, подпоясанная узким ремешком. На нем были солдатские брюки, обут он был в резиновые сапоги. Опираясь грудью на палку, незнакомец тяжело дышал, но весь его облик был преисполнен достоинства. Этот человек, видимо, относился к той категории людей, которых вначале принимают за просителей, но при дальнейшем знакомстве обнаруживают, что они привыкли не просить, а брать, не подчиняться, а повелевать.

— Что ты, черт возьми, уставился на меня, будто впервые видишь живого человека? — с усмешкой на посиневших губах спросил незнакомец таким ядовитым тоном, который бьет, как удар хлыста.

Лолич был так поражен мелькнувшей догадкой, что растерялся. Все в нем заклокотало от охватившего его волнения, сердце бешено застучало. Словно далекое и мучительное видение, в его мозгу возник образ Лабуда, старого друга, бывшего командира отряда. Сомнений больше не было. Он узнал это волевое лицо, большие темные глаза. Первым его побуждением было бежать отсюда. В висках стучало. «Это же Лабуд! Откуда он взялся? Ведь все говорили, что он умер». Каждый нерв у Лолича напрягся как струна, тело оцепенело, ладони покрылись потом.

— Нет, нет, это неправда, этого не может быть! — воскликнул он натуженным шепотом, полным боли и глубокого страха. — Это же не ты, Лабуд? Скажи, что я обознался.

Лолич почувствовал страшную жажду, ему казалось, что по жилам у него вместо крови потекло расплавленное олово. Не было сил сдвинуться с места, он стоял, низко опустив голову.

— Нет, ты не обознался, Пейо. Это я. — Лабуд усмехнулся той скупой улыбкой, которая воскресает на лице обвиняемого при объявлении оправдательного приговора. — Как видишь, все возможно, даже наша встреча.

— Ты жив, Лабуд, а мы думали… Все говорили… — Он замолчал и стиснул виски ладонями, будто хотел задержать в сознании далекие и тяжелые воспоминания.

Встреча потрясла Лолича. Происходящее он воспринимал как сон. До этого момента Лолич жил уверенно, купался в красивых мечтах, был полон желаний и надежд, а сейчас как-то сразу обессилел и обмяк.

— Можешь думать, что хочешь, но со мной ничего не могло случиться, — прищурившись, глядя на Лолича, произнес Лабуд после небольшой паузы. — Я не из тех, кто умирает на полпути к цели.

— Ты прав. С нами ничего не может случиться. Мы обязаны дойти до конца, — запинаясь, согласился Лолич.

Трудно сказать, насколько Лолич сознавал свою вину перед Лабудом. Он был из тех, кто каждый свой поступок считает правильным, идеальным и может найти оправдание любому действию.

Видя, что Лолич разнервничался сверх всякой меры, Лабуд сердито сказал:

— Перестань дрожать, возьми себя в руки.

— Клянусь, давно так не волновался, никогда не испытывал ничего подобного. — Лолич провел ладонью по лбу, как бы стирая с него пыль прошлого.

— Если человек волнуется и переживает, — глядя куда-то мимо Лолича, произнес Лабуд, — значит, он еще жив и, во всяком случае, не потерял совесть.

— И здесь ты прав. Мы еще поживем и покажем себя. Только ты напрасно сердишься на меня. Я ни чуть-чуть не виноват во всем, что произошло с тобой. Ты должен это знать.

— А разве тебя кто обвинял?

— Нет, но я подумал, что ты можешь усомниться и сейчас будешь…

— Успокойся. Нет у меня ни возможности, ни сил, да и желания мстить тебе, — усталым голосом прервал его Лабуд. — Для меня достаточно того, что тебя мучает собственная совесть. Ты уже наказан.

— Все, что было на суде, было сфабриковано и подстроено, меня принудили…

— Я же тебя только что просил не вспоминать об этом.

— Ты действительно считаешь, что с прошлым покончено?

Лабуд неопределенно пожал плечами, он не знал, что ответить.

— Иллюзии кончились, — жадно вглядываясь в затуманенную даль, произнес Лабуд оживившимся голосом. — Дорого они стоили мне. Но с прошлым расставаться не вижу нужды.

Окружающие предметы как бы удалялись, растворяясь в мягкой, призрачной пелене мрака, исчезали за черным пологом тьмы.

— Прошлое не исчезает, — продолжал Лабуд, — а, наоборот, с ходом времени становится все глубже и дороже. Без памяти о прошлом я не прожил бы и дня. Как я счастлив, что вновь стою на Космае, вижу наши села, нашу землю. Теперь и умереть не страшно.

Лолич непроизвольно кивнул в знак согласия, но спохватился и начал торопливо, как на смертном одре, заклинать Лабуда, что тот еще поживет на этом свете. Лабуд не любил, чтобы его утешали, но, зная манеру Лолича произносить пустопорожние слова, он не обращал на них внимания.

Лабуд почувствовал приступ слабости и прислонился к дереву. Подождал, пока успокоится сердце, и хотел уже что-то сказать, но глубоко и болезненно закашлялся, взгляд его помутнел. Снизу, словно дым от большого пожара, поднималась мгла. Вершина горы скрылась в клубах облаков и сгустившегося мрака. Исчезли из виду деревни. Холодный вечер опускался на землю.

— Когда находился там, на острове, мечтал об одном: хоть раз повидать вновь свой край, родную землю, встретиться с товарищами. А сейчас, после того как увидел Космай, жить захотелось снова, появилась вера в то, что еще не все потеряно. Помнишь, как верили мы в победу, когда в сорок первом начинали борьбу, и как нам помогала эта вера? Кажется, с той поры минула вечность, а прошло всего пятнадцать лет. Помнишь, кажется, где-то здесь, за гребнем, погиб тогда наш комиссар Шумадинец?

— Как не помнить, ведь ты тогда тоже едва не погиб, — ответил Лолич, обрадовавшись возможности сказать хоть что-нибудь, реабилитировать себя в глазах товарища. — О тех событиях я написал роман, в котором ты один из главных героев. И это справедливо. Так оно и было в действительности. Я за правдивость в искусстве.