Читаем Лисёнок (СИ) онлайн бесплатно

Лисёнок, попавший в капкан

— Переезжай ко мне.

— В такую глушь?

— Как будто у тебя выбор есть!

Выбора у меня, действительно, не было: жена умерла, с работой не заладилось, из квартиры постановили съехать (это было служебное жильё). Предложение брата пришлось кстати. Если бы не одно «но»: Микку жил в отдалённой провинции, купил там дом — прямо в лесу. Я был у него лишь однажды, когда помогал с переездом, и та поездка оставила тягостное впечатление: брат жил очень скромно, там даже электричества не было! Работал он смотрителем (его участок примыкал к заповеднику).

Я подумал-подумал и согласился. В городе оставаться смысла не было, и перспектив тоже не было, а брат обещал пристроить меня в лесничество бухгалтером, если я соглашусь на переезд. В общем, я собрал немногочисленные пожитки, сел в машину и поехал к брату, подозревая, что однажды пожалею о своём решении, но и не предполагая, что так скоро.

Чем дальше я отъезжал от города, тем тоскливее становилось у меня на душе: с обеих сторон тянулись нескладными одеялами рисовые поля, электрические вышки попадались всё реже, сотовой связи — так вообще пропали. Дорога была не ахти какая, деревья смыкались верхушками, образуя сплошной покров (это я уже въехал в лес). У перекрёстка мелькнула зажжённой лучинкой статуя кицунэ, подвязанная яркой тряпочкой. Вот она, традиционная Япония… Чуть подальше — указатель с гордой надписью: «Поместье Ишикава». Слишком громкое название для того, что ждало меня впереди.

Я припарковал машину у деревянной изгороди, вылез и оказался в объятьях брата.

— Приехал всё-таки? Как ты похудел!

Зато он раздался во все стороны, стал настоящим «медведем», осталось только шерстью обрасти.

Брат подхватил багаж и потащил в дом, а я остался разглядывать моё новое жилище. Дом был большой, с традиционными дверьми и окнами, но несколько запущенный: жуки изъели деревянные перекрытия, с потолков сыпалась труха, половицы нещадно скрипели и кололись торчащими щепками. Но, видно, брата это нисколько не смущало, так что о ремонте он даже и не думал.

— Ну, как тебе? — окликнул меня Микку с террасы. — Здесь не так паршиво, как может показаться на первый взгляд, а?

— Возможно, — согласился я.

— А воздух какой! Не надышишься!

И с этим нельзя было не согласиться.

— Но скучновато, — заметил я. — Чем тут можно заняться, чтобы «развеяться»?

— Охотой.

— «Охотой»? — воскликнул я возмущённо. — Для забавы зверей стрелять?!

— Да не возмущайся ты так… Ты что, забыл? Я же смотритель, ни в кого я не стреляю… Ну, бешеных, конечно, приходится отстреливать, сам понимаешь, всякое бывает… А так — просто гуляю по лесу. Но ружьё с собой брать приходится, — мрачно добавил он.

— Зачем?

— Из-за браконьеров, мать их…

— А разве это не заповедник?

— Э, как будто это их остановит! Хм, так вот, гуляю по лесу и отстреливаю незваных гостей…

Я испуганно воззрился на брата. Он хохотнул, похлопал меня по плечу и сказал, что пошутил. Ну и шуточки…

Через пару недель я вполне освоился в Ишикаве. Брат водил меня по окрестностям, показывал излюбленные тропинки и местечки, потом сводил к Лисьему Святилищу — так назывались те каменные статуи, одну из которых я видел на въезде в лес. Лис в этих местах издревле почитали священными животными, их каменные изваяния были рассеяны по лесу. Брат сказал, что отыскал не меньше тридцати статуй, а по легендам их насчитывалось около ста. И даже сам лес назывался Лисьим: лисами здесь кишело, поскольку отстреливать их запрещалось, то и дело слышалось отдалённое тявканье, мелькали по кустам рыжие хвосты.

— Здесь живёт два вида лисиц, — рассказывал брат. — Помимо рыжих есть ещё и белые, но они очень редкие. Такая шкурка на чёрном рынке ого-го сколько стоит! Отсюда и браконьерство… Вот только я ещё ни разу не слышал, чтобы хоть кто-то поймал белую лису. В капканы рыжие попадают да тануки, не успеваешь вытаскивать!

— Белые лисицы? — удивился я. — Может быть, альбиносы?

— Нет, совершенно другой вид. Крупнее обычных, мех у них как серебро… Эх, раз увидишь — на всю жизнь запомнишь! — со вздохом сказал брат. — Издали видел нескольких… так я думаю… но давно уже, а с тех пор — ни разу. Перевелись, должно быть.

— Жаль, — огорчился я. — Хотелось бы мне на них посмотреть!

Впрочем, и так было на что смотреть: для меня, городского жителя, каждый листик, каждая букашка в новинку; я на всё с раскрытым ртом смотрел. Я настолько был зачарован лесом, что пропадал в нём часами. Видно, страсть брата передалась и мне.

Как-то утром я взял ружьё, помня предостережение брата насчёт браконьеров, и отправился на очередную прогулку. Денёк был солнечный, свет продирался через листву и рассыпался по траве дрожащими пятнами. Было тихо, даже птички не щебетали, ленясь, как вдруг раздалось тявканье лисиц. Я остановился и прислушался. Где-то впереди, не меньше десятка голосов. Лисье семейство вывело на прогулку молодняк? Я пошёл на голоса, стараясь шагать как можно осторожнее, чтобы не спугнуть их нечаянным хрустом, а сушняка под ногами попадалось много.

Голоса вывели меня на поляну, поросшую остролистной травой. По краям росли лохматые кусты, похожие на дикую смородину. Я отогнул ветки, мешавшие смотреть, и замер от восторга: по полянке мельтешили белые лисы — точно такие, как и рассказывал брат! Их мех серебром искрился на солнце, кончики ушей и мордочки были чуть темнее. Они громко тявкали — всё громче — и, кажется, были чем-то взволнованы. Да и бегали они по поляне как-то странно, как будто кружили на месте. Что они там делали: танцевали? проводили какой-то немыслимый лисий обряд?

Я невольно шагнул вперёд, захваченный, очарованный, под ногой яростно хрустнула сухая ветка. Лисы как по команде обернулись в мою сторону, встопорщили хвосты и рассыпались как горох. На поляне остался лишь один лисёнок, крохотный, из-за травы не видно. Но почему и он не убежал? Вокруг поляны зашуршало, и мне отчего-то подумалось, что лисы не сбежали, а следили за мной из кустов и высокой травы. Должно быть, это просто моё воображение.

Дойдя до лисёнка, я вскрикнул. Так вот почему он не убежал! Его передняя лапа застряла в капкане, трава вокруг была красной от крови. Страшно подумать, что несчастный зверёныш сейчас испытывал!

— Бедняга, — сказал я с жалостью.

Лисёнок застонал. Не затявкал, не завизжал, а именно застонал. Я опустился возле него на колено:

— Я тебе постараюсь помочь, только ты не кусайся.

Разумеется, человеческую речь лисы не понимают, но я надеялся, что лисёнок поймёт хотя бы мои намерения, и потому говорил как можно мягче и ласковее. Я протянул к нему руку, лисёнок отчаянно затявкал. Трава зашуршала, отовсюду высунулись встревоженные лисьи мордочки. А, так я был прав!

Я взялся за капкан и постарался его разжать. Лисёнок опять застонал, и, кажется, его глаза наполнились слезами. Я с опаской погладил лисёнка по ушам, ожидая, что он вцепится мне в руку, но он лишь зажмурился, прижал уши, как будто принимал мою жалость и участие, но не то чтобы остался этим доволен. Я сделал ещё несколько безуспешных попыток, но капкан оказался мне не по силам: я лишь причинял лисёнку новую боль, но помочь не мог.

— Схожу за Микку, — решил я, — он ведь говорил, что уже вызволял зверьё из капканов.

Я встал, но стоило сделать шаг в сторону леса, как лисёнок издал такой отчаянный вопль, что у меня сердце оборвалось. Остальные лисы сочувственно взвыли из своих укрытий. Я вернулся к пленнику. А что ещё мне оставалось? Ведь он не понимал, что я собирался отправиться за помощью.

— Вместе с капканом попробовать унести? — пробормотал я, разглядывая ловушку.

Капкан был прикручен к поваленному дереву толстенной цепью. Сдвинуть ствол я бы не смог, звенья цепи растянуть тоже. Оставалось лишь одно — перебить цепь ружьём. Я попробовал прикладом, но скоро понял, что и это бесполезно. Тогда я прижал цепь возле капкана коленом, чтобы лисёнок не дёргался и не помешал прицелиться, и выстрелил. Лисёнок что-то прошуршал (видно, у него голос пропал со страху), лисы издали вопль ужаса и попрятались. Одно из колец разлетелось. Я перекинул ружьё через плечо, с трудом поднял капкан вместе с пленником. Лисёнок снова заплакал.

— Знаю, что больно, но ты терпи, — уговаривал я его (а скорее сам себя). — А уж Микку тебя непременно вызволит, вот увидишь…

Всю дорогу лисёнок всхлипывал, а за спиной то и дело что-то шуршало, и я уже не сомневался, что лисы следуют за мной по пятам, оставаясь невидимыми. Ноша была тяжёлая, капкан отмотал мне руки, цепь больно впивалась в тело, но я чувствовал, как стучит сердечко лисёнка, чувствовал его тепло… ни с чем не сравнимое ощущение ответственности за это беззащитное, попавшее в беду существо!

Когда я притащил лисёнка домой, брат вытаращил глаза: «Вот так находка!» — но тут же опомнился, и мы вместе переложили капкан с пленником на стол. Микку очень крепко высказался в адрес браконьеров, я от себя прибавил ещё кое-что. По словам брата, с такими капканами он уже дело имел и знал, как их снимать. Пока он ходил за очками и инструментами, я гладил лисёнка по ушам, приговаривая:

— Потерпи немножко, сейчас мы твою лапку вытащим…

Во дворе что-то зашелестело, я обернулся и увидел, что пришедшие за мной следом лисы заполонили весь двор, расселись, ничуть не таясь, и выжидающе поглядывали на нас своими блестящими глазками.

— Ну и ну! — шёпотом сказал сияющий Микку (и его восторг, несмотря на плачевную ситуацию с лисёнком, был понятен: увидеть белых лис вблизи, да ещё в таком количестве!). — Ты смотри, не бросают сородича в беде! Ну да и мы не бросим…

Он надел очки и стал отвёрткой ковырять капкан. Лисёнок съёжился в маленький пушистый комок и замер. Наконец капкан удалось снять. Лапа лисёнка была в ужасном состоянии: кажется, зубцы капкана раздробили кость.

— Думаешь, он станет кусаться, если мы ему повязку наложим? — задумчиво спросил Микку.

— Вот и проверим. — Я принёс аптечку и вытащил бинты.

Микку опасливо покосился на лисёнка, тот — на него, и в итоге раной лисёнка занялся я. Лисёнок заупрямился, затявкал, вырываясь, но потом затих и позволил себя перебинтовать; видно, лапа у него болела очень сильно. Перевязка вышла неплохая, я мог бы гордиться.

— Поставь его на пол, — посоветовал Микку. — Посмотрим, сможет ли он бегать.

Я осторожно поставил лисёнка на пол. Он тут же попытался удрать, но… жалобно взвизгнул, падая на попу, и приподнял раненую лапу, всем своим видом показывая, что ступать на неё ему больно.

— Так я и думал: бегать он не может, — заключил Микку. — Придётся его оставить, пока не выздоровеет…

Возможно, остальные лисы поняли наши намерения или просто решили, что покалеченный лисёнок только доставит им хлопот: они вдруг разом вскочили и в несколько прыжков скрылись в лесу. Лисёнок взвыл им вслед, но они так и не вернулись.

— О, — удивился Микку, — а они смышлёные.

Я устроил для зверёныша лежанку в углу: набросал сена, накрыл половиком и перетащил лисёнка туда. Он не сопротивлялся, повис в моих руках как мешок. Микку тем временем налил в блюдечко воды и поставил его рядом с лежанкой.

— А чем кормить будем? — спохватился я.

— Дичью конечно, — утвердительно сказал брат.

— Её ещё найти надо.

— В лесничестве курицу раздобуду. А может, кролика в лесу подстрелю.

— Ты же «ни в кого не стреляешь», — подколол я его.

— Ради спасения редкого вида можно, — возразил Микку.

Я посмотрел на лисёнка. Тот свернулся клубочком, уткнул мордочку в хвост и закрыл глаза.

— Можно, — согласился я.

Несколько дней лисёнок почти не подавал признаков жизни и не притрагивался к еде. Его не прельщали куриные лапки, он даже головы не повернул в сторону кроличьей тушки… Он просто лежал и иногда тихо всхлипывал, вздрагивая всем тельцем.

— Он так с голоду помрёт, — обеспокоился я. — А ты уверен, что лисы едят мясо? Может, они орехи едят… или грибы?

— Рыжие точно мясо едят, а вот насчёт белых… — Микку пожал плечами.

Посоветовавшись, мы решили так: пойти в лес, набрать всё, что под руку попадётся, авось и угадаем. Так что я взял корзину, с которой Микку обычно ходил по грибы, и отправился в лес, срывая по дороге всё подряд: ягоды, грибы, корешки, траву, листья с кустов… Что-нибудь непременно должно подойти! Но, когда я, вернувшись домой, вывалил содержимое корзины возле лежанки, лисёнок едва взглянул на «дары леса» и снова свернулся клубком. Микку попробовал соблазнить зверёныша кашей, но и это не сработало.

— Чем же тебя кормить? — спросил я, погладив лисёнка по ушам. Он не возражал.

Вечерело, тени заползли на террасу, я дремал в кресле, брат гремел где-то в доме, готовясь к завтрашнему обходу. Шорох. Я приоткрыл один глаз. Лисёнок пошевелился, потянул носом и подполз к блюдечку с водой. Несколько раз высунулся розовый язычок, облизнул капли с усов. Я старался даже не дышать, чтобы не спугнуть его. Лисёнок между тем потыкался мордочкой в траву, выбрал оттуда несколько ягод, потом принялся за коренья, смешно чавкая ими. Кашу он тоже прикончил, а вот к мясу не притронулся, и я решил, что белые лисы — вегетарианцы. Уже потом я понял, что ошибся: когда я предложил лисёнку рыбу, он её с удовольствием съел, да и от куриных шеек он не отказывался.

И лисёнок пошёл на поправку! Ел он много и с аппетитом, которому можно было только позавидовать, и значительно подрос. Ступать на лапу он ещё не мог, но приноровился прыгать на трёх и делал это довольно ловко.

Микку бльшую часть времени пропадал в лесу, так что лисёнком занимался я, и неудивительно, что зверёныш ко мне благоволил. Он был очень ласковый, часто залезал ко мне на колени и подставлял голову, чтобы я его погладил.

Не обходилось и без курьёзов.

Однажды утром мы с Микку проснулись от истошных воплей и сломя голову помчались на террасу. Лисёнок сидел и отфыркивался, повсюду валялись клочки шерсти, а через двор удирал енот с ободранным хвостом. Видимо, нахальный енот попытался украсть из миски еду, а лисёнок выдрал ему порядком шерсти из хвоста. Мы с Микку расхохотались, а лисёнок ещё долго плевался и откашливался.

Сердиться на лисёнка было совершенно невозможно, я прощал ему что угодно, даже пакости, которые он иногда устраивал — не думаю, что со зла, скорее из озорства или любопытства. Например, он изодрал подушки, пробравшись в мою комнату. Кто знает, что на него нашло! Когда я вошёл, лисёнок сидел и кашлял, а вокруг летали перья, и его мордочка тоже была в перьях, и смотрел он на меня так невинно и преданно, что я даже разозлиться на него не смог. Наверное, он почуял запах перьев из подушек и решил, что это добыча. Как можно винить его за природные инстинкты? (А мне ещё пришлось отпаивать лисёнка, потому что от пуха и перьев ему стало плохо.)

К осени лисёнок стал совсем ручным, но мы понимали, что придётся с ним распрощаться, как только он перестанет хромать: диким лисам не место в доме человека. А пока он забавлял нас своими выходками и был всеобщим любимцем: даже из лесничества приезжали, чтобы поглазеть на лисёнка такой редкой окраски.