Читаем Лирика онлайн бесплатно

Составитель А. И. Титов

Морозов В. Ф.

Лирика. — Петрозаводск: Карелия, 1982. — 191 с.

Сборник стихов и поэм рано ушедшего из жизни талантливого карельского поэта. Яркость мысли, свежесть восприятия действительности, большая искренность и нравственная глубина — отличительная черта стихов Морозова.

Я знаю, что не слов красивых ждёшь ты,

Моя трудолюбивая страна,

Ведь ты слабей не станешь оттого, что

Не стану я твердить, как ты сильна.

Шинель сниму,

            мне мать пиджак примерит.

Я выйду ночью слушать соловья…

В любви клянутся те,

                 кому не верят,

А ты ведь веришь мне,

                   земля моя!

К чему бы нужен был тебе такой я —

Бездумно,

         слепо верящий тебе!

Когда не спишь ты —

                 нет и мне покоя,

Ты вся — в моей,

               я весь — в твоей судьбе.

Тебе я верю

           той суровой верой,

Когда Корчагин,

              веря и любя,

Отвел от сердца дуло револьвера,

Чтоб снова быть

              полезным для тебя.

Той самой верой,

                сильной и отважной,

Когда он,

         занемогший и слепой,

Карандашом

        царапал

                  лист бумажный,

Чтоб снова

           разговаривать

                        с тобой.

Твои стремленья —

                 есть мои стремленья,

Ты вся — в моей,

                 я весь — в твоей судьбе.

Ты мне дала

и ум, и вдохновенье,

Я благодарен,

             партия,

                      тебе.

Третьи сутки тащил эшелон

В тыл куда-то больного парнишку.

Паровоз так дышал тяжело,

Словно был он измучен одышкой.

Хрипло кашлял под скрежет колес,

Чёрным снегом и дымом завьюжен,

Словно был в эту ночь паровоз,

Как и маленький Вовка, простужен.

Кипяточку теперь бы сюда —

Ой, как холодно в грязной теплушке!

Только спаяна коркою льда

Перед маленьким Вовкой вода

В металлической погнутой кружке.

От ночей, проведённых без сна, —

Щёк ввалившихся жёлтые пятна.

Непонятное слово «война»

Становилось до боли понятным.

Сорок пятый. Опять поезда.

Пионер большеглазый и строгий

Возвращался домой. Навсегда.

В пассажирском. По той же дороге.

Врос в окошко. Стоит, молчит,

А в глазах — огоньки задора.

Сердце в ритм колёсам стучит:

Скоро дома я, дома скоро!

Остановка. Закутан вокзал

В паровозную дымную бороду…

Вышел — и… не смотрели б глаза:

За вокзалом не было города.

Постоял, потом посидел

На ступеньке вокзального входа,

Зареветь от обиды хотел, —

Промолчал. Не из той он породы!

А назавтра лопату в руках

Он сжимал, как сжимали винтовку

Те, что гибли вчера на фронтах,

Чтоб вернулся на родину Вовка.

Несмотря на пургу и мороз,

Вместе с ним из землянок окрестных

Мимо черных обрубков берёз

Люди шли на рабочий воскресник!

Из недавно побеленных труб

Вьются лёгкие дымные кольца,

Смотрит Вовка на собственный труд —

И ликуют глаза комсомольца.

Двадцать лет ему. Рост — хоть куда!

Самому Маяковскому вровень!

И, как водится в эти года,

Он к одной не совсем хладнокровен.

Дела много… С любимой своей

Он встречается вовсе не часто.

При одной только мысли о ней

Задыхается Вовка от счастья!

Он влюблён по-мальчишески в жизнь —

В ту, что строит руками своими.

А уж выстроит — только держись! —

Это он обещает любимой.

И нельзя не поверить ему —

Вот он, сильный,

               лобастый

                        и ловкий…

Вовка! Дай твою руку пожму!

Ты ж моё поколение, Вовка!

Для париков расчёсываем паклю,

Из ваты наспех делаем снежок…

Ты помнишь наши шумные спектакли,

Наш дружный драматический кружок?

В лицо нам бьет прожектор,

                       словно солнце

А тёмный зал

             наполнен тишиной…

Сегодня мы с тобою —

                    краснодонцы:

Ты — Уля,

          я — товарищ Кошевой…

Мой голос звучит

По-мальчишески звонко,

Когда я, волнуясь, пою

Последнюю песню Олега,

«Орлёнка» —

Любимую песню мою.

Во рту пересохло,

Лоб в капельках пота.

Актёрская техника? Нет!

Откуда ей взяться,

Когда мне всего-то

Шестнадцать мальчишеских лет.

«Орлёнок, орлёнок,

Взлети выше солнца!»

Я б так же, наверно, запел,

Когда бы меня,

Как моих краснодонцев,

Фашисты вели на расстрел.

Ты помнишь это,

               школьная артистка?

Конечно, помнишь.

                Разве позабыть,

Как нам в антрактах каждый руки тискал,

Актёрами всерьёз пророча быть.

И каждый был из нас слегка рассеян,

И каждому слегка не по себе…

Завидовали мы душою всею

На сцене воплощаемой судьбе!

И мы ещё нагрянем в эти стены,

Где в детстве выступали столько раз,

Чтобы взглянуть на то,

                   как наша смена

Играть на нашей сцене будет

                        нас!

Он постарше меня и повыше

И поэтому дерзок и смел.

Он навстречу мне гоголем вышел,

И перечить ему я не смел.

Отобрал интересную книгу

И сорвал тюбетейку с меня,

Показал мне курносую фигу

И куда-то ушёл, семеня.

Стал я реже ходить на прогулки,

Стал внимательней день ото дня…

Но однажды в глухом переулке

Враг мой выследил всё же меня.

Было жарко.

            Меня же знобило.

Звать на помощь?

               Но нет никого…

Отступать больше некуда было —

И тогда

        я пошёл

                 на него.

Ослеплённый отчаяньем,

                     страшен

В этот миг я, наверное, был,

И мучитель мой был ошарашен

И, представьте себе, отступил.

А когда же

          в фонарь тёмно-синий

У него превратилась скула,

Он, высокий и, кажется, сильный,

Убежал, по-щенячьи скуля.

Я домой возвращался со славой.

Синяки?

        Я не думал о них.

Я постиг, что я тоже не слабый.

Я в чудесную тайну проник.

Вот так новости дня! — от сестрёнки,

                      от школьницы Татки,

В институт мне сегодня пришло

                      заказное письмо.

Только несколько строк на листочке

                   из школьной тетрадки:

«Братик, ты понимаешь… я завтра

                     вступлю в комсомол».

Закрываю глаза я:

               сестрёнка… в чернилах ладони.

За щекою конфетина, будто припухла щека…

Я ей редко писал — и всегда

                   в назидательном тоне,

Потому что сестру по привычке

                         ребёнком считал.

Ей четырнадцать лет, и, как младшей

                         в семье, в день рожденья

Я ей куклу купил на стипендию этой весной.

А она между тем принимала большие решенья

И смотрела на жизнь одними глазами со мной.

Ненавижу, люблю и мечтаю,

И бесчестие знаю и честь,

И друзей не по пальцам считаю,

А врагов мне по пальцам не счесть.

Быть не надо слепым,

                 чтоб не видеть,

Что мои и враги и друзья

Могут так же, как я, ненавидеть,

И любить, и мечтать,

                как и я.

Но труднее быть

              истинно зрячим,

Чтоб понять и увидеть, когда

Мы вражду за улыбками прячем,

Как в озёрную синь невода.

Невода, из которых мы часто

Вырываемся сами с трудом,

Принимая за верное счастье

То, что горечью станет потом.

Уже вторые

Или третьи сутки

В бреду, не узнавая никого,

Больной метался.

Вяли незабудки

Запавших,

Воспалённых глаз его.

Уже вторые сутки

Или третьи

Мать не могла уснуть:

До сна ли ей?

— Сынок, сынок… —

Наверно, постарела

На много лет

За эту пару дней.

— Сынок, я здесь,

Я — мама, слышишь? Мама.

Ну неужели мамку не узнал? —

А сын больной

В своём бреду

Упрямо

Какую-то Светлану

Властно звал.

Отталкивал движением неслышным

Микстуру,

Поднесённую ко рту,

И снова звал,

И снова

Сорок с лишним

Показывала в градуснике ртуть.

Под утро врач

Потёр ладони мудро.

В окошке —

Солнца рыжего овал…

Мать

От врача услышала под утро

О том,

Что тяжкий кризис миновал.

Больной очнулся,

Сбросил одеяло,

Бессильно ноги на пол уронил,

Мать,

Как сквозь сон,

Из кухни услыхала

Вопрос-мольбу:

— Мне кто-нибудь звонил?

— Нет, не звонили… —

Сын вздохнул уныло

И повернул к стене своё лицо…

— Нет, я забыла,

Девушка звонила…

Светланой звали, кажется, её. —

И сын,

Живой воды хлебнувши словно,

Уже ворчал на старенькую мать

За то,

Что не запомнила дословно

Всё, что ему просили передать.

Мать выслушала сына, торопливо

И виновато

Отошла к дверям…

Мы очень часто

Так несправедливы

К своим великодушным матерям.

Мой отец из тех,

              о которых

Дни за днями,

             и так весь век,

Сослуживцы гудят в конторах,

Что тяжёлый он человек.

Да, тяжёл.

          До работы жаден,

А вот нервы,

            они — того…

Поворчать, поругаться за день —

Как в обычае у него.

Дома уши заткнёшь от гама:

Скажем, сам разобьёт стакан,

А, вспылив, накричит на маму

Из-за этого пустяка.

С ней он будет мириться первый,

Сам сотрёт ей слезу с лица

И пожалуется на нервы…

Я характером не в отца.

Весельчак, я останусь впредь им,

Нервы крепкие у меня.

Из концлагеря

             в сорок первом

Не бежал я средь бела дня.

Финку пальцами сжав до боли,

Не ложился я спать в стога,

Не спасался на минном поле

От преследований врага.

А в минуту, когда сидели

Мы напротив школьной доски,

Может быть, на ходу седели

У отца моего виски.

Шёл по трупам в огне и дыме

Мой отец на восток к своим.

Шёл затем, чтобы вместе с ними

Вновь пройти сквозь огонь и дым.

Может быть, этот путь тернистый

Для того он сумел пройти,

Чтоб безудержным оптимистом

Я шагал по его пути.

Дощатые цветные хутора,

Поросшие лишайниками скалы…

По этим землям, кажется, вчера

Финляндская граница пролегала.

Чужих порядков чёткая печать

На нивах разлинованных хранится…

Последнею войной за пядью пядь

На запад отодвинута граница.

…Я помню перекрёсток двух дорог,

Я помню две засохших рыжих ёлки,

Что охраняли финский хуторок,

Угрюмый, как его хозяйка Ёуки.

Она была уже немолода.

Усталое лицо — желтее воска…

Сын Ёуки

          в недавние года

Бесславно пал у стен Петрозаводска.

Теперь,

        в минуты неизбежных встреч,

Когда мы жили с нею по соседству,

Старуху раздражала наша речь,

Старуху раздражало наше детство.

Глядела так, как будто бы она

Хотела нас порой схватить за ворот —

Как будто это наша в том вина,

Что сын её как враг пришёл в наш город.

Я помню утро.

             Сизо-голубой

Туман траву росистую окутал…

Не чувствуя неправды за собой,

Мы всем отрядом шли на дальний хутор.

Мы в дом войти хотели, но… постой… —

В ответ на стук защёлкнулись запоры,

И стало тихо.

            Хутор как пустой.

Пустынный двор. Гнилой оскал забора.

Сарай без дров, колодец без воды,

Да огород, поросший сорняками…

Как видно, первых признаков нужды

Нельзя осилить слабыми руками.

Не справиться без помощи людей,

Которые о ней не позабыли…

И мы тогда помочь решили ей —

Недаром мы тимуровцами были.

Трудились как могли. И через час

Была у нас закончена работа…

И вот мы, в двери радостно стучась,

Стоим, с лица стирая капли пота. —

И вот она…

           Бескровное лицо.

Глаза бесцветны. Ржавые ресницы…

Взмахнула шалью, выйдя на крыльцо,

Как старая испуганная птица.

Нас нелюдимым взглядом обвела,

Сказала: Ну… —

               и это прозвучало

Как «Разоряйте! Жгите всё дотла!

Берите всё, коль своего вам мало!»

Сошла с крыльца, угрюмая, —

                         и вдруг

Остановилась. Вновь прошла —

                          и снова

Остановилась посмотреть вокруг,

Ни одного не проронивши слова.

Земля её двора была сыра;

Ни пыли, ни соринки. Всё в порядке.

Был полон дров её большой сарай,

Полны воды объёмистые кадки.

Прополот невеликий огород…

Пошла старуха медленно обратно,

И дрогнул впалый молчаливый рот,

По-фински что-то прошептав невнятно.

Потом вернулась, сгорбившись слегка,

И нам руками тонкими, как ветви,

Подала молча кринку молока,

А мы:

      — Не надо, бабушка! —

                        в ответ ей.

Раздался горн. Мы выстроились все,

Прошли чеканно у открытых окон…

С тех пор прошло лет восемь или семь.

Всё это было в детстве недалёком.

Но этот хутор помню, как сейчас,

Я помню две засохших рыжих ели,

Я помню выраженье глаз,

Которые нам долго вслед глядели.

Он в стандартном пришёл

                      конверте,

На тревожный запрос ответ.

…Есть на свете «Долина смерти», —

А отца больше нет.

                 Нет…

Стала чёрной портрета рамка;

Обессонела тишина…

Я беречь тебя буду, мамка,

У меня ты теперь одна.

Я не слабый. Я, между прочим,

Только так — худоват с лица.

Я пойду на завод рабочим,

Десять лет мне, и я в отца.

Но случилось гораздо проще.

Ночь прошла, и в обычный час

По багряной осенней роще

В школу шёл я

             в четвёртый класс.

В лужах за ночь вода застыла,

И со всех четырёх сторон

Небо в трауре скорбном было

От паломничества ворон.

Непослушна в руке указка,

Педагог на меня сердит.

Одноклассница-синеглазка

С первой парты за мной следит.

Головой возмущённо вертит:

«Ах, каким чудаком ты стал,

Что ты там за „Долину смерти“

Возле Печенги отыскал?»

Веки что-то отяжелели,

Подбородок к груди прирос…

Не хочу, чтоб меня жалели,

И молчу на её вопрос.

Мы из школы выходим вместе.

Дождик. Пасмурно Листопад.

Словно курицы на насесте,

Облака на заборе спят.

У девчонки намокла кофта,

Но идёт она не спеша…

Я молчу, но в конце концов-то

Не выдерживает душа.

И как слёзы мужские,

                  жгучие,

Скупо, горько текут слова…

И девчонка глядит на тучи —

Запрокинута голова.

И как горькое утешенье,

Мне роняет в ответ она,

Что такое же извещенье

В дом её принесла война.

Нет, не бела, скорей, бледна

В квартире той одна

С квадратом тёмного пятна

Раздетая стена.

Здесь был портрет когда-то,

                        но

Он снят уже давно,

А малярам запрещено

Закрашивать пятно.

Про тот портрет отец и мать

Не любят говорить,

Не любят даже вспоминать…

Хотели бы забыть.

В бессонницу он был сожжён

Тринадцать лет назад.

А был на нём изображён

Их первый сын — солдат.

Его посмертный непокой

Ему с презреньем дан

Святой карающей рукой

Его однополчан.

Вот почему об этом мать

Не любит говорить,

Отец не любит вспоминать…

Но оба —

         и отец и мать —

Не могут позабыть.

Андрейка удивленными глазами

Смотрел на кресло около стола:

— А где же папа,

               что же он не с нами?

— А он уехал,

            у него — дела…

Андрейка ждал.

                Понять не мог он толком

Мальчишеским своим умом тогда,

Что срок командировки —

                      долгий-долгий.

Что срок командировки —

                      навсегда.

…Пришла весна

              и, шубы сняв с прохожих,

Убрала снег с широкой мостовой…

Однажды, майским вечером погожим,

Андрейка из детсада шел домой.

И вдруг…

          постой…

                 да чья же это шляпа

Маячит там — немного впереди?

Да это он,

         да это папа…

                     — Папа!

Приехал! Наконец-то. Погоди! —

Не услыхал.

           Он прямо шёл сначала,

Потом свернул —

              и следом за отцом

Дробно каблуками

                 застучала

Накрашенная, с кукольным лицом.

…Андрейка спать ложился,

                       а за дверью

Никак не наступала тишина.

Шуршал соседский голос:

                    — Трудно, верю,

Ведь ты теперь одна, совсем одна…

И тихий голос матери ответил:

— Неправда,

           одинокий — это тот,

Кто только для себя живёт на свете,

А у меня — мой сын и мой завод…

Опять весна…

             Как быстро время мчится!

Подумать только —

                 целых двадцать лет!

У тех, кто был детьми, мужают лица.

А тот, кто их растил, — теперь уж сед…

Шёл первый дождь в одно из воскресений.

Минуя лужи около дверей,

Красивый,

          жизнерадостный,

                        весенний,

Походкою гимнаста шёл Андрей.

Размахивая трубкою проекта,

Который наконец-то утвержден,

Он в комнату вбежал,

                  крича про это,

До ниточки промокший под дождём.

…Стояла непочатая бутылка

Прозрачного грузинского вина.

Табачный дым. Седой овал затылка.

Широкая сутулая спина…

Потом — глаза.

              Ветвистые морщины

У этих широко раскрытых глаз,

И тихий голос матери:

— Мужчины,

Неужто мне самой знакомить вас? —

Пожали руки.

            Гость ответил что-то.

И вдруг, как позабытый детский сон,

Андрей припомнил маленькое фото,

Которое порвал когда-то он.

Как тихо стало…

              Только дождь о ставни

В каком-то исступленье глухо бил…

— Послушай, мама, я…

                    Я вас оставлю,

Мне в институт,

             я чуть не позабыл…

Мать форточку открыла равнодушно,

Прохладный ветер в комнату проник…

А гостю, вероятно, было душно:

Он расстегнул потертый воротник.

И, чем-то нарочито восхищаясь,

Заговорил,

           потом опять замолк.

Потом поднялся, вышел, не прощаясь.

Закрылась дверь.

               Защёлкнулся замок.

Бутылка непочатою осталась,

Нетронутым остался и пирог.

Вздохнула мать:

               — Его пугает старость.

Он одинок, он очень одинок… —

И, как всегда, спокойно встав со стула,

Прильнула лбом к холодному окну…

А гость

       дождю навстречу

                      шёл сутуло,

Забыв под шляпой спрятать седину.

В тумане остров Ропаки,

Тупые скалы начеку…

Отлива ждали рыбаки

За чашкой крепкого чайку.

На Белом море — тишина,

И тих рыболовецкий стан…

Курил цигарку у окна

Видавший виды капитан.

Душою доброй обладал,

А на слова скупым он был:

Не говорил всего, что знал,

Но знал все то, что говорил.

Так вот: молчал-молчал и вдруг

Такую штуку отрубил: —

Прапрадед мой царю Петру —

Не веришь? — крёстным сыном был!

Хихикнул в бороду сосед,

Притихли шустрые зуйки,

И, оторвавшись от газет,

Насторожились рыбаки.

И без вопросов — что и как —