Читаем Лимеренция онлайн бесплатно

Для читателей, которые знают, что лучше не использовать

художественную литературу как руководство по эксплуатации в реальной жизни.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не подавиться прямо сейчас.

Мой желудок находится на опасной территории, и если я хотя бы подумаю об этом…

Ты можешь это сделать.

Я делаю глубокий вдох, успокаиваю желудок, напоминаю себе, что ела гораздо худшее, и беру еще ложку супа.

И умудряюсь не выплюнуть его через мой пустой обеденный стол.

По вторникам в кафетерии подают гороховый суп без глютена, мяса и лактозы (и любые другие диетические «свободные» ограничения, которые приходят на ум). Он на оттенок темнее рвотно-зеленого цвета с текстурой теплого йогурта, и я съедаю его целиком.

Все до последней ложки.

Это вдвое дешевле других обеденных блюд, поэтому я с отвращением запихиваю его в рот и стараюсь не думать о ломтиках пиццы пепперони через два столика от меня, которые в настоящее время охраняются командой по лакроссу. Или набор шоколадных маффинов, которые продает марширующий оркестр в качестве своего рода сбора средств для команды.

Я ненадолго подумываю о том, чтобы украсть один из них.

Ну, шоколадный маффин. У ребят из марширующего оркестра не так много мускулов.

Даже поход в салат-бар был бы серьезным шагом вперед, но я не могу оправдать трехдолларовую доплату за горсть листовой зелени и низкокалорийный "Ранч", от которого у меня урчит в животе еще до окончания обеда.

— О, черт!

Игроки в лакросс заливаются смехом, когда их вратарь пытается швырнуть кусок пиццы через всю столовую, как летающую тарелку, но не попадает в мусорное ведро. Ломтик приземляется с чмоканьем, сыр и жир растекаются по двухсотлетнему деревянному полу школы.

— Чувак, это было так близко!

На самом деле это было не очень близко. Фрэдди Рук промахнулся по мячу как минимум на три фута, так что я сомневаюсь, что в будущем его ждет карьера в NBА.

Немного неловко признавать, что этот ломтик, теперь покрытый свежим слоем грязи и пыльцы, все еще выглядит аппетитнее, чем мой суп.

Второй товарищ по команде пытается нанести удар, вызывая хор возгласов и улюлюканья у остальных за столом, и я на мгновение задумываюсь, приходилось ли кому-нибудь из них когда-нибудь платить за продукты пятицентовиками. Или полностью пропустить прием пищи.

Я смотрю на выброшенный ломтик.

Нет, скорее всего, нет.

В Лайонсвуде деньги редко приходят в форме, отличной от блестящей черной карточки, мерцающей на свету.

Кстати, о потребительстве.

Мимо проходит Софи Адамс с изысканным салатом в руке и занимает один из больших деревянных столов в центре кафетерия. На ней та же темно-синяя плиссированная юбка и белые пуговицы, что и на мне, но с таким же успехом это мог бы быть совершенно другой наряд для ее невероятно тонкой, гибкой фигуры.

Иногда я удивляюсь, как она не сминается, как бумажная салфетка, под тяжестью собственного рюкзака Burberry.

— Я не могу решить, — вздыхает Софи, обращаясь к девочкам по обе стороны от нее. Она набрасывается на салат со всем энтузиазмом домашней кошки, набрасывающейся на дневной сухой корм. — И из-за всего этого стресса у меня резко повышается уровень кортизола. Я чувствую приближение прорыва.

Ее голос звучит так, словно она через два места от меня, а не за два столика. Это единственное преимущество маленького пустого уголка кафетерия, который я вырезала для себя — он улавливает звуковые волны, как магниты.

Не то чтобы я подозревала, что большинство этих детей заметили бы — или заботились, — если бы я нависала над их плечами и дышала им в затылок.

Здесь я призрак.

Живой, дышащий призрак.

Совершенно невидимый, но все еще подверженный капризам моего человеческого пищеварительного тракта.

— Оба платья смотрелись бы на тебе потрясающе, Софи, — говорит Пенелопа, сидящая справа от Софи. За последние четыре года Пенелопа овладела впечатляющей способностью, которая вывела ее в лигу ближайшего окружения Софи: искусством говорить, фактически не произнося ни слова.

Это, как и вся ее семья, представляет собой одетую во властные костюмы комбинацию рискованных публицистов и адвокатов по защите от диффамации.

— Ну, очевидно, — огрызается Софи и убирает с лица непослушную прядь каштановых волос. У нее острые скулы, пухлые губы и большие зеленые глаза, которые в любом другом месте были бы характерны для куклы Братц.

Но это Лайонсвуд, родина победителей генетической лотереи, страна лучших пластических хирургов мира. Вы могли бы сделать веселую игру, угадывая, какие физические особенности от чего произошли.

— Мне больше нравится платье от Prada, — вмешивается Ава слева. — Оно выглядит сексуально. Действительно подчеркивает твою фигуру. — Отец Авы управляет какой-то китайской технологической компанией, но ее мать — знаменитый стилист, так что ее мнение, как правило, имеет больший вес для Софи.

— Конечно, нравится, — говорит Софи. — Кожа — это твой стиль.

Конечно, я редко видела Аву Чен без нашей школьной формы, но ее блестящая черная стрижка, густой макияж глаз и сапоги на платформе до колен не затрудняют продажу.

— Дело не только в том, чтобы хорошо выглядеть, — продолжает Софи. — Дело в том, какое платье больше понравится Адриану. — Ее зеленые глаза расширяются, как будто она только что раскрыла им ужасную тайну, хотя я не могу представить, что это стало сюрпризом для кого-либо, и меньше всего для ее друзей.

Если мне нужно было угадать, большинство образов Софи — и, вероятно, половины студентов — были созданы с учетом мнения Адриана Эллиса.

— Ты могла бы просто спросить его, — говорит Пенелопа. — Знаешь, некоторым парням это нравится. Выбирать наряд для своей девушки. — Говоря это, она одаривает Софи особенно белозубой улыбкой, демонстрируя жемчужно-белые виниры, которые родители подарили ей на выпускной.

Хотя говорить так неправильно. Я знаю это, и Софи тоже. Она резко разворачивается к Пенелопе, ее глаза сузились до щелочек.

— Я не могу просто попросить его, — парирует она. — Если Адриан подумает, что я одеваюсь только для него, это выставит меня отчаявшейся и прилипчивой. Парням это не нравится.

У Пенелопы хватает наглости выглядеть смущенной, но мой просмотр "Людей в прайм-тайм" на мгновение прерывается, когда какой-то игрок в лакросс случайно задевает локтем мой поднос с обедом, и стакан с водой разлетается по моей темно-синей юбке.

— Эй! — Кричу я, но он уже направляется к своему столику, не подозревая, что только что облил мои бедра ледяной водой.

Уф. Отлично.

Она уже начала просачиваться сквозь юбку и толстые колготки.

Раздражение нарастает, когда я изо всех сил пытаюсь остановить намокание с помощью тонкой салфетки, прикрепленной к моему подносу. У меня нет времени сбегать обратно в общежитие и переодеться, а это значит, что на урок истории я приду в огромном мокром пятне.

Я смотрю на затылок игрока в лакросс. Мудак даже не заметил.

— Вот, — произносит новый голос. — У меня есть еще несколько салфеток.

Я поднимаю взгляд, потрясенная тем, что кто-то вообще видел этот инцидент, но благодарно улыбаюсь, принимая стопку салфеток из его протянутой руки.

— Спасибо, Микки.

— Без проблем. — Микки Мейбл неловко переминается с ноги на ногу, выглядя так, будто хочет быть где угодно, только не здесь, пока я заканчиваю промокать мокрое место. Он высокий, нескладный парень с руками, слишком длинными для его темно-синего блейзера, и копной вьющихся локонов, с которыми он, кажется, никогда не знает, что делать. — На самом деле я рад, что застал тебя до окончания обеда, Поппи.

Мне непросто скрыть удивление на лице. Не уверена, что кто-нибудь здесь когда-нибудь был рад меня застать.

— Я не уверен, видела ли ты электронное письмо, но декан Робинс переносит презентацию стипендии, — объясняет он. — Он хочет, чтобы мы вручили ее сегодня вечером.

Гороховый суп, булькающий в моем желудке, делает сальто.

— Сегодня вечером?

Нет, я определенно не видела электронное письмо.

Я вожусь со своим телефоном и вижу, что Микки говорит правду: декан перенес нашу ежегодную презентацию стипендий на сегодняшний вечер, на 18 часов вечера, в аудитории.

Предполагается, что презентации являются простой формальностью. Песня и танец, которые мы устраиваем преподавателям школы, чтобы доказать, что мы с Микки не тратим впустую наши стипендии, бездельничая или устраивая вечеринки.

Но больше, чем что-либо другое, эти встречи служат напоминанием.

Потому что, хотя мы с Микки, возможно, были единственными студентами в стране, набравшими достаточно высокие баллы по SSAT, чтобы получить полноценную стипендию в Лайонсвуде, мы все еще аутсайдеры, которым нужно доказать, что мы здесь свои.

Это моя наименее любимая часть семестра, и хотя я шесть раз проводила эти презентации с Микки, предвкушающий ужас никогда не забывает поднять голову.

Он переминается с ноги на ногу.

— Это что-то насчет изменений в расписании. Моя часть в презентации закончена, так что мне просто нужно, чтобы ты закончила свою. Как ты думаешь, ты могла бы это сделать, например… желательно до 17:59 вечера? И на этот раз без опечаток? — Я могу сказать, что он пытается не выдать своего раздражения на меня, но это все равно сквозит в его голосе.

Мы оба знаем, что я — вечное слабое звено в этих презентациях.

Я натянуто улыбаюсь ему.

— Да, не волнуйся, Микки. Я уверена, что смогу закончить к тому времени.

То есть при условии, что я начну сразу после обеда.

Все в порядке.

В полном порядке.

Мне все равно пришлось бы выступить с такой же презентацией через неделю.

— Хорошо, — кивает он, и в кои-то веки кажется, что он нервничает из-за этой презентации больше, чем я. — Спасибо.

— Да, нет. Конечно.

Я разминаю горошину вилкой и прочищаю горло.

— Эй, доклад по истории на прошлой неделе был довольно насыщенным, верно? Я имею в виду…

— Мне нужно перекусить, пока кухня не закрылась, — обрывает он меня. — Увидимся вечером, Поппи. — А затем он делает выпад в противоположном направлении, предположительно до того, как я успеваю приставить пистолет к его голове и вынудить его продолжить светскую беседу.

Я разминаю ложкой горошину.

Я не виню Микки за то, что он оттолкнул меня так же, как это делают все остальные. В любом другом контексте, исходящего от семей, у которых есть купон, вероятно, было бы недостаточно, чтобы оправдать дружбу, но здесь…

Раньше я думала, что это сделает нас друзьями.

Два голубоглазых первокурсника, которые прикрывали друг другу спины, ступая по одним и тем же водам, кишащим акулами.

За исключением того, что Микки справляется с этими проблемами гораздо лучше, чем я. Если прищуриться, можно почти представить, что он один из них.

А общение со мной производит противоположный эффект.

Еще один год.

Я могу прожить здесь еще один год.

Я все еще дуюсь, когда двери кафетерия распахиваются, и в зале, кажется, наступает коллективная пауза, когда входит золотой мальчик Лайонсвуда.

По прошествии четырех лет я должна была бы привыкнуть к огромному количеству внимания, которое привлекает присутствие Адриана Эллиса, но это все еще кажется нереальным. Все головы поворачиваются в его сторону. Разговоры прекращаются. Люди делают паузу в середине пережевывания.

С таким же успехом это могло бы быть мероприятие с билетами.

— Привет, Адриан! Увидимся на игре в эту пятницу, да?

— Твои волосы сегодня выглядят так хорошо, Адриан. Какими средствами ты пользуешься?

— Пожалуйста, садись с нами, Адриан!

— Я видела твою игру на прошлой неделе, Адриан. Ты был потрясающим.

— Могу я угостить тебя ланчем, Адриан?

Есл

— Большое тебе спасибо, Адриан! — Дети из марширующего оркестра поют, разинув рты. Это все равно что наблюдать за «матерью Терезой» из Лайонсвуда в действии.

Одна из них пытается вручить ему взамен целую корзину шоколадных кексов, но он только качает головой с легкой улыбкой.

— Нет, все в порядке. Я просто хотел поддержать команду. — Даже его голос раздражающе идеален — гладкий и низкий, как бархат на коже.

— Адриан! — На этот раз голос Софи звучит громче остальных. Она подзывает его к себе улыбкой и взмахом пальцев. — Иди, поешь со мной? — Весь стол, включая саму Софи, сдвигается на один стул, чтобы освободить центральное место для Адриана.

— Конечно, — говорит он и подходит со всей непринужденной уверенностью человека, который понимает отказ только по определению, а не на примере.

Софи загорается, как рождественская елка, когда он приближается и кладет свои длинные ноги на предложенное сиденье. Он такой высокий, что я могу только представить, как его колени упираются в нижнюю часть обеденного стола, но ему удается придать этому движению такую же грациозность, как и всему остальному, что он делает.

Я никогда не была очарована Адрианом Эллисом — и уж точно не настолько, чтобы спросить, могу ли я угостить его обедом, — но и не могу сказать, что у меня к нему полный иммунитет.

В конце концов, у меня есть глаза, а "красивый" — уж больно неподходящее слово для Адриана Эллиса.

Он такой красивый, что у меня болят зубы.

Темные вьющиеся волосы, ниспадающие на затылок, длинные густые ресницы и порочно острый подбородок сами по себе являются опасным сочетанием, но с его высоким телосложением пловца, выработанным за годы работы капитаном команды Лайонсвуда по плаванию, он выглядит совершенно убийственно.

Аристократ, которого можно узнать не только по "Ролексу" на запястье, но и по горбинке носа.

Он тоже Эллис, и даже в школе, полной детей из трастовых фондов, он действует в своей собственной лиге. Он — один процент от одного процента от одного процента, а это значит, что однажды он унаследует больше денег, чем Бог.

Итак, я действительно не могу винить студентов за то, что они хватаются за любую возможность, чтобы попытаться снискать его расположение, хотя, помимо приятной внешности и богатства, в Адриане Эллисе есть одна вещь, которая всегда заставляла меня задуматься.

Его глаза.

Можно подумать, что у человека, который регулярно работает волонтером в местной больнице, возглавляет общешкольную комиссию по борьбе с травлей и, возможно, насколько я знаю, лазает по деревьям и спасает котят, должны быть теплые, добрые глаза, отражающие его альтруистический образ жизни.

И вы были бы неправы.

Его глаза пусты. Лишены доброты, света, любого человеческого тепла — и такие темные, что это выбивает из колеи. Если глаза должны быть окном в душу, то с того места, где я сижу, душа Адриана выглядит довольно пустой.