Читаем Лихолетье онлайн бесплатно

Больно-то как…

Слова вырывались с натугой, тело буквально скрючило, мускулы свело чудовищным спазмом, от которого на глазах выступили слезы с невольным, хриплым стоном. Хорошо, что не предсмертным — за свои три четверти прожитых века приходилось часто слышать этот хрип, скитаясь с одной войны на другую, и в конечном итоге ставший жертвой последней. Странно, но в последнюю секунду он все же успел увидеть в небе над многострадальным Донецком стремительный росчерк заокеанской ракеты, что тут же попала в булочную, к которой он, ковыляя, медленно подходил, опираясь на трость. Так бы не пошел, но вставные челюсти натерли десны, пришлось их вынуть. А потому перейти исключительно на кашку и хлебный мякиш. Не разжевывать же корку, а тем более грызть сухари, пакет с которыми лежал у него в кухонном буфете. Такие ржаные сухарики только в кипятке размачивать, но лучше в борще — жаль, что младшая сестренка к дочке уехала, с внуками понянчиться на целую неделю. Да оно и понятно — в городе ожидали очередные прилеты «заморских гостинцев», полученных «страной 404» от «великой демократической державы», вся история которой представляла цепь сплошных войн, растянувшихся на два с половиной века. С последующим грабежом стран Нового Света, ставших «банановыми республиками».

Так что пришлось самому потихоньку ковылять до булочной, и то для него к лучшему — не погибла бы сестра вместо него, так как пришла бы туда вовремя, и зашла бы вовнутрь. Она и так потеряла в четырнадцатом году мужа, пятидесятилетнего ополченца, погибшего под Иловайском прямо на его глазах — попали с ним под артналет, прикрывающий бегство бандеровцев из «котла». И ему тогда повезло, а вот зятю нет.

Странно, почему я жив — меня же снесло как пушинку…

Закатил глаза, через плотно прикрытые веки пробивался дневной свет, но яркий, приглушенный, как обычно бывает в плохо освещенном помещении. Память услужливо перевернула как листки календаря, последние кадры. «Росчерк» в небе, и огненная вспышка — и тут его приподняло от земли и отшвырнуло. Сознания не потерял — и успел увидеть взрыв, а в дымной вспышке ошметки, что за секунду до этого были живыми людьми. А потом страшный удар, невыносимая боль, от которого впал в беспамятство.

Счастливец, должен был погибнуть, но в который раз повезло. На Даманском старший лейтенант Стрельников на моих глазах погиб, а ведь себя он «победным» считал — 9 мая родился, как и его сын. А я выжил — вынесли на руках по снегу, а тогда думал хана пришла. И так много раз повторялось в жизни — всегда погибал кто-то другой, а я только ранения получал. Шрамов как на драчливом барбоске скачущих блох, не иначе…

Мыслил про себя, так привычнее — по жизни неразговорчив был, таких молчунами завсегда именуют. Да и «конторская» служба такова, что говорунов на ней не терпят — лучше держать язык за зубами, целее будешь. Да и не дело для чекистов с «громкими» речами выступать, если знаешь, напиши или сообщи, но никогда не выставляй на всеобщее рассмотрение, особенно когда война идет. Последнее дело в такой ситуации устраивать внутренние разборки — они на радость врагам только. Даже если видишь, что руководство неадекватные на первый взгляд решения принимает, все равно нельзя хай поднимать, будто собака брехливая.

Ведь может быть, что ты сам просто не владеешь всей полнотой информации. Не зря говорят, что большое видится на расстоянии. Так что лучше будет, если подождать развития событий, и думать, думать и думать. Не торопиться выносить осуждающих решений, ведь позднее они могут стать оправданием — такое в жизни зачастую бывает.

Почему не больно? Нахлынуло волной, скрючило, и отпустило. Такое перед смертью бывает — сам видел. Нет, совсем хорошо стало — ничего не болит, как обычно, лишь слегка грудь давит, да в висках пульсирует. Видимо обезболивающими препаратами накачали, но не морфием — наркота мозг всегда притупляет, а сейчас ясность в мыслях полная. Одно ясно — я в госпитале, в реанимации или одноместной палате — раз тишина вокруг гробовая царствует, нехорошая тишина, что тут скажешь, и никаких голосов не слышу. Странно — а чего это у них двери скрипят и лязгают?

Он отчетливо услышал именно скрип железной двери, и звук, весьма похожий на лязг запора. Удивился не на шутку — больница ведь не карцер, чтобы двери столь серьезно укреплять. И решил посмотреть на свое нынешнее обиталище, надоело с закрытыми глазами лежать — по привычке больше — слезились. Все же старческий возраст, года уже отнюдь не молодые, хвори одолевают — короче, укатали «сивку» крутые горки.

— Не понял, это где я? В тюряге, что ли⁈

Голос стал каркающим как у ворона, и странным, чужим что ли. Но было отчего просипеть, не веря сейчас собственным глазам. Он находился отнюдь не в госпитале или больнице, а в самой натуральной одиночной камере с высоким сводом — под потолком явно окошко, прикрытое кованой решеткой. И это не причуда архитектора, принявшего хорошую дозу «горячительного». По генеральному плану возведено это строение, причем не советских времен — царских, не иначе. Бывал не раз в таких — сразу возникает иное ощущение, чувство вечности и старины, может быть. Это скорее прочувствуешь, словами трудно выразить — словно к чему-то знакомому прикоснулся. Ведь в СССР много памятников от царских времен осталось — и тюремные замки сохранялись в первую очередь еще с революции. Потому что строения эти всегда функциональны и опустевшими никогда не были — использовались строго по назначению. И чаще всего в качестве следственных изоляторов — что знаменитые петербургские «Кресты», что любая другая царская тюрьма, всегда строились чуть ли не в центре городов, а потому размещать в них СИЗО было рациональным делом.

А вот колонии, да те же знаменитые каторжные «централы» при «старом режиме», лучше держать от больших городов подальше. Так же как и воинские части — и на то есть весомые причины.

— Блин, сходил за хлебушком⁈ За что меня сюда упрятали⁈ Это никак не больница! Да и нет такого здания в Донецке…

Потрясение было настолько велико, что он сам себе стал задавать вслух вопросы, чего никогда по жизни не случалось. А еще подмывало желание пройтись и произнести какую-нибудь зажигательную речь, громко, и при этом обличающим жестом выставив руку. Это чувство, да еще в сочетании со жгучим желанием публичного выступления, было настолько необычно, что старик даже оторопел — такого за собой он никогда не ожидал. И с немалым трудом успокоился, чувствуя, как часто забилось в груди сердце. Тут и до инфаркта недалеко, такое потрясение пережить трудно.

— Офигеть! Это что такое происходит⁈

Он приподнялся — какая на фиг больница!

Лежал на откидной шконке, прикрепленной цепями из толстых железных звеньев к стене. И тюфячок под ним был казенный — слишком тонкий, грязный, засаленный — видимо, ладони часто об него вытирали несчастные узники. «Тощая» подушка в изголовье, ворсистое одеяло, явно армейского образца, казенное — но заношенное, липкое наощупь, мерзопакостное, и с дырками. Железные стол и стул, кое-где на них проступили пятна ржавчины — вот и вся мебель, абсолютно неподходящая для медицинского учреждения, но весьма подходящая для тех мест, которые в народе считаются «не столь отдаленными». И с этой точки зрения ситуация находит правильное объяснение — от тюрьмы и от сумы никогда не зарекайся. Та самая вековая мудрость, истинность которой ему сейчас предстоит и проверить.

Старик закряхтел, но больше по привычке, чем по необходимости — отдышки совершенно не чувствовал, чему несказанно удивился. Огляделся еще раз — шконка, табурет и стол — вот и все, что влезло в каменный «пенал» три на два метра. С торца под высоченным потолком зарешеченное окошко, и дверь, железная, «крепостная», с прикрытым заслонкой окошком, которое у всех узников именовалось «скворечником». Такую изнутри никак не откроешь, дверной ручки нет, а проломить железный лист мероприятие из разряда совершенно невыполнимых.

— «Одиночка» или карцер⁈ Похоже на первое — тюфячок есть, при строгом режиме на «голых» досках спят. И за что меня в нее упекли?

Старик почесал пальцем переносицу и тут остолбенел, чувствуя, как душа буквально заледенела, а сердце стало покрываться «изморозью». И было отчего «инеем» покрыться — это были не его руки. Пять пальцев на деснице, пять — а десять лет привыкал к трем оставшимся — ведь мизинец с безымянным осколком срезало.

— Не может быть, не может быть такого…

Он бормотал про себя, не понимая, что происходит, и в полном отупении разглядывая собственные ладони, которые в одночасье стали чужими, в полном смысле этого слова. Тонкие пальцы, причем отнюдь без застарелых мозолей и шероховатостей, гораздо более ухоженные, чем были до этого момента. И не старческие, скрюченные — ровные, прямые с гладкой кожей, такие только у сорокалетних мужиков бывают, не измученных тяжелым физическим трудом. Их обладатель явно из интеллигенции, недаром в народе говорят — в кузнице молотом не махал, и ничего тяжелее стакана не поднимал. Но это были его руки, они подчинялись.

— И как такое понимать прикажите⁈

Заданный самому себе вопрос завис в мертвящей тишине — старик чувствовал, что начинает медленно сходить с ума, скорее впадать в безумие…

Вот уже почти полтора века как функционируют в Сибири построенные при «царском режиме» капитальные сооружения, бывшие «тюремными замками». Правда, постояльцев в них стало намного больше — в девятиместную камеру набивают народа с «уплотнением»…

— Это сон… Нет, бред больного воображения… Наваждение, не иначе, такого просто быть не может…

Слова падали отрывисто, кружились по камере как сорванные ветром осенние желтые листья. Голос звучал хрипло, с прорвавшейся истеричной ноткой, уже несдерживаемой, с паническим страхом. Всякое было в жизни, но такого даже в безумном сне не приходилось зреть. И с отчаянной решимостью старик ущипнул себя за предплечье, да еще с вывертом, чтобы болью прогнать охвативший его морок.

— Бля! Твою душу, мать за ногу!

Эксперимент завершился совсем не так, как он ожидал. Нет, боль была такой, что в глазах потемнело — в аристократически тонких пальцах неожиданно оказалась немалая сила. От болезненного ощущения он красочно выругался, что в жизни делал редко — ведь матерщина есть своего рода защитная реакция организма. Где-то даже читал, что ругань своего рода защитные языческие заклинания от злых духов, своего рода «обереги». Как лекарство, к которому не следует прибегать без настоятельной нужды, иначе от него не польза будет, а голимый вред для здоровья.

— Это не морок, раз от боли не исчезла действительность, — теперь старик задумался, хрипло дышал, сердце бешено колотилось в груди. Постарался успокоиться, стал дышать медленно, тренированно, делая глубокие вдохи и насыщая кровь кислородом. И потихоньку пришел в себя, стал рассуждать здраво, прикрыв глаза веками и вытянувшись на шконке.

Так, что мы имеем на данный момент. И много, и мало, как это не странно. По божьему умыслу, или предначертанию, что сказать сложно, я оказался в чужом для себя теле. Причем, в более молодом возрасте, чем моя собственная, та, прежняя тушка. Лет так на тридцать, никак не меньше, судя по коже и прилично сохранившимся зубам. Это, несомненно, плюс, что и говорить — получил шанс на вторую жизнь, так как у булочной меня разорвало в клочья. Вот только ни хрена не понимаю, как такое получилось — о «переносе душ» приходилось читать и слышать. Особенно много рассказывали психиатры — а те в своей работе с кем только не сталкивались.

Старик хмыкнул, ему стало смешно. Ведь попадись он сейчас в цепкие лапы врачей, и расскажи им свою историю, то пожизненное содержание в одном из домов для сумасшедших ему надолго обеспечено. Причем, он не небезызвестный бухгалтер Берлага, того просто вышвырнули как симулянта, а за него возьмутся серьезно, стоит допустить малейший прокол. А последних будет много — «легенды» нет, проработать ее в настоящий момент невозможно, потому что вообще непонятно, что происходит.