Читаем Lied uber dich (СИ) онлайн бесплатно

Он ждал слишком долго, слишком много времени утекло с тех пор, как погружённого в сон ребёнка унесли куда-то прочь от руин, пред этим на его же глазах наложив проклятие, точно такое же, под какое попал и он. Тогда божество смеялось ему в лицо, напоследок криво улыбнувшись, чтобы окончательно выбить дух из рыцаря, кажется, снова не успевшему помочь той, от которой его пусть и отстранили, но ныне, никому это этого нет дела. Как и до них самих, и яркий свет среди пожарища казался чем-то таким спокойным, спасительным, соломинкой для утопающих в крови и грязи.

В тот день он возненавидел богов.

А спустя долгое время, решаясь помочь путешественнице, видит её. Живую, прекрасную и… Влюблённую. И мимолётное спокойствие, смешивающиеся с радостью от неполноценной, но всё-таки встречи, тут же меняется на озлобленное непонимание, сначала немного пугающее, но после легонько ударяющее мягким запахом туманных цветов по рецепторам. Её мать носила точно такой же.

И он невольно сглатывает, осознавая насколько отвратительны его дела. Он обещал ни в коем случае не касаться её с целью опорочить, он не должен вредить ей, да только свод правил вспыхнул ярко с приходом богов, забрав с собою всех, кто его написал. И закрыв глаза, невольно отвлекаясь от речи странницы, глубоко вдохнёт вновь, ощущая себя, совершенно по мерзкому хорошо.

Хотелось вернуть то, что должно находиться ним по праву, даже если оно давно забыто и в принципе уничтожено. Даже если оно действует где-то среди тварей бездны, наверняка ищущие пути к тому, чтобы отыскать её. И либо рыцари, известные своим раздолбайством, всё-таки работают, либо орден настолько глуп, что забыл о том, как выглядела пища для древа.

И правда, она не была наследной принцессой, а мгновения до катастрофы и вовсе встретила в темнице, зажимая рот руками. Он прекрасно помнит, с подношением великому дереву не церемонились, выжигали, заставляли помнить о том, что оно из себя представляли, ломали, вдалбливая в голову мысль о том, что смерть во имя жизни — лучшая участь из тех, что вообще могут существовать.

И сейчас Кэйа раскрывает объятия ветру, тихо шепча молитву на давно забытом языке. Она говорит, но во имя селестии, что не пощадила их, что стёрла в пыль гордость людской нации и… её темницу. И эта благодарность, кажущуюся насмешкой над всеми ними заставляет крепко стиснуть зубы и спросить Люмин о том, кто эта девушка. Точнее, кем она приходится городу ветров и как давно здесь находится.

И ответ заставляет его нахмуриться. Нет, всех наследников, вне зависимости от пола учили рыцарскому искусству, кроме тех, у кого всё-таки проявлялось чёртово клеймо. Она рыцарь, она убивает тех, кто когда-то видел в ней защитника, и пусть ей не перепало гордости за успехи и возможности прикоснуться к стали, она всё равно являлась для них таковой, но кажется…

Участь бастарда Рагнвиндров ей нравилась больше, и чем дольше говорила путешественница, чем дольше рассуждала обо всём, что волновало её среди всего связанного с Альберих, тем больше он убеждался в том, что её связь с миром под солнцем будет рвать слишком тяжело.

Где-то вдали слышались отголоски гари. И до ушей доносится что-то отдалённо на смех похожее. И кажется, сильнее мягкий запах в глаза и ноздри въедается. Дайнслейфу кажется, что выдержка его вот-вот даст трещину и развалившись, заставит его броситься к ней, забыв о том, что он обещал помочь путешественнице. Хочется крикнуть о том, что её близнец на троне бездны восседает, думая о том, как бы ещё опорочить артерии, как бы глубже занести заразу в этот чёртов мир.

И если позволить им бесчинствовать дальше, они овладеют ею. Или же настолько преисполнятся в своей силе, что она перестанет быть им нужна. Он сглатывает, неотрывно смотря в спину Альберих, что стоит по левую руку от сводного брата, тихо смеётся и фыркает недовольно, то и дело пытаясь носом в плечо чужое уткнуться.

Милая Кэйа без памяти влюблена в человека, что не принял её той, кем она являлась на самом деле и всё равно, сердце чужое, будь проклят этот непослушный кусок мяса, преданно просит не уходить от него, просит надеяться и сжимается, при одной только мысли о том, что стоит бы раз и навсегда для себя уяснить то, что ей ничего не светит рядом с Рагнвиндром.

Люмин никогда не нравилось наблюдать за тем как темнеет взгляд хранителя ветви, при любом мимолётном взгляде на капитана кавалерии. Не нравились гневно выдвигающиеся клыки, что клацают воздух, а ногти впиваются в ладони, едва удерживая того от опрометчивых решений. Люмин в такие моменты рядом с ним неуютно, даже если взять во внимание то, что она бета. Она вздрагивает, едва синеволосая макушка появится хоть в какой-то зоне видимости и молится всем ветрам о том, чтобы рядом с нею никого не оказалось, иначе быть беде.

Люмин недовольно щурит глаза, едва замечая знакомую фигуру подле капитана. Хранитель рассказывал ей многое, но от вопросов про Альберих, уходил очень умело, проводя языком по вылезшим клыкам. В тот момент с них капнула капелька яда, та самая, которую вводят омегам при укусе. Она невольно ёжится, мечась взглядом между спутником, и капитаном, что с остервенением разрывает тушки созданий из бездны. Что тихо смеётся над ними, осторожно кружа тех на руках, едва их щиты лопнут, прежде чем её лёд войдёт под кожу гадких созданий. А когда от жизни в маленьком тельце не останется и тени, когда то светящимся пеплом унесётся по ветру, она успокоится, ляжет в траву на пару мгновений глаза прикрывая, прежде чем кристальные бабочки обоснуются в турнбулевой сини чужих волос. Прежде чем она улыбнётся, вдыхая запах крови, чтобы заглушить свой, отдающий туманными цветами, так настойчиво проникающий в чужие рецепторы.

Даже она сама чувствует эту сладость, с примесью металла, что уж говорить о спутнике, что кажется, из последних сил держится? Восхитительная выдержка. Она сглатывает, понимая о чём именно ей хотели сказать. Дайнслейф голоден до ласки, она поняла это по простым касаниям, по тому, как тот невольно ластится, принимая помощь и всё резко встаёт на свои места.

Кэйа кажется слишком тёплой и любвеобильной. А потом, едва подступившись, натыкаешься на толстые ледяные стены, ранишь руки, кажется, протыкаешь насквозь, а она тихо смеётся, исчезая в жестоком танце снежинок. Она сглатывает, слыша что с ней прощаются. Кивает, уходя в нужную сторону и сгорает от любопытства. Прячется, на поляну выглядывая, видит как поднимается капитан, отголоски её смеха доносятся и до самой Люмин и путешественница замирает, замечая как светловолосая макушка ложится ей на колени, как плавно она зарывается в пшеничное поле, ворошит его, прежде чем затихнуть на пару мгновений. Прежде чем тот поднимается, прикоснётся лбом к её руке, не сдерживая чёрно-синих всполохов вокруг них.

У Дайнслейфа были причины для того, чтобы так себя вести. Были причины злиться, заметив рядом кого-то ещё. Ведь… Он нарушил данную самому себе клятву. Клятву, которую давали королям, клятву, запрещающую любую связь с подопечным.

В неё ему ни в коем случае нельзя было влюбляться, не стоило и смотреть на неё, тогда, пять сотен лет назад, когда скрытый глаз не был прокажен проклятием, а ей было дозволено улыбаться чуть ярче и недовольно фыркать при случае.

Метка династии — даже до катаклизма — величайшее проклятие, что считали благосклонностью, метка династии превращает ребёнка в затворника, подпитку для дерева, ярчайшую звезду, что кажется, за время заточения забудет о мире за решёткой на окне и о том, что иногда, во время буйства метели, снег может остаться где-то за стенами, а не падать на пол, заставляя отодвинуться подальше и дуть на руки, прося звёзды о пощаде.

Когда оно проявилось, хранитель вздрагивает, слыша о том, что он займётся другим наследником. Когда её заперли, что-то внутри, комком неспокойных чувств дернулось, не давая покоя рыцарю.

А потом небеса обрушились.

Стёрли в пыль стены темницы, оставляя её в полном непонимании и одиночестве. Заставляя прикрыть рот руками, потому что кричать всё ещё не положено. Потому что даже превратившись в корм, она не имела права на слёзы.

Тогда небеса одарили её бессмертием, заставив смотреть как полыхает её дом, но ни за что не приближаясь к ней. Они нашёптывали ей о гордыне, говорили о том, что ей придётся искупить все их грехи и лишь тогда, они позволят познать ей покой.

И такой знакомый, ненавистный ветер треплет её волосы вновь, заставляя Дайнслейфа поёжиться. Тогда он погрузил её в сон и унёс, посмеявшись над всеми ними. Внушил её что-то на редкость неадекватное, заставил поверить в то, что иллюзия, в которую он обратился, действительно её погибший отец…

Он слишком долго искал её, чтобы теперь позволить той выбирать. У неё никогда не было выбора и сейчас он ей его не предоставит.

Дайнслейф пристально следил за нею, готовый забрать принцессу в царство пепла и пыли, крепко прижать к себе, нашептать на ухо о том, что она должна вонзить в грудину самозванца, возглавившего орден, самый острый клинок из тех, что всё-таки осталось. Он выдыхает.

Кэйа полюбила мир под настоящими звёздами, за отсутствие стен, холодного голоса и дыхания смерти, слишком непонятно чувствуемого в детстве. Дети имеют свойство не понимать, что совсем скоро их жизнь прервётся, особенно маленькие, едва раскрывшие глаза и научившиеся полноценно ходить.

Обстоятельства и чужая категоричность, холодные к страху в глазах дочери и тихому шепоту со стороны, умоляющему об отсрочке, не позволили ей полюбить Каэнрию, отпечатавшись в памяти серыми обшарпанными стенами камеры и холодом, что кажется, удавкой вокруг шеи вьётся. Он сглатывает, но прикрывает глаза, когда её рука ляжет ему на макушку.

Он может простить ей это. Потому что не может назвать жизнью то, на что её обрекли сами родители, но есть иная проблема. Та, что никак не связана с падшим королевством и совершенно не могла быть определена в детском возрасте девушки.

Сладкий запах, вызывающий к тому, чтобы вспомнить о том, что он всё ещё живой. Из этого вытекала следующая проблема, и имя у этой проблемы: Дилюк Рагнвиндр. Человек, что так спокойно забрался к ней под рёбра, и она выпускать оттуда его не намерена. Он стискивает зубы, в очередной раз едва удерживая себя от того, чтобы оттянуть синие пряди, заставить её откинуть голову, и ввести свой яд под чужую кожу.

Этот человек не готов принять в свои объятия принцессу, этот человек её не достоин, но тогда, почему? Почему она всё ещё тянется к нему, нервно покусывает губы, но всё равно не сдаётся. Дайнслейфу это не нравится, не нравится раз за разом напоминать ей о том что она не сбежит. Точнее, она понимает, но надеется оторвать себе как можно больше ярких моментов пока не пришло время возвращаться в собственный кошмар, пока ничей яд не стоится по венам, заставляя медленно ломаться, превращаясь в то, чем она должна быть. Она молчит. Молчит, едва касаясь его макушки.

В их первую встречу, она смотрела с опаской, не позволяя толком объясниться. Она держала клинок остриём к его сердцу, заставляя его чувствовать отголоски чужого запаха, гарь, видимо он был зол на неё.

Пепел всегда всё портит. Тогда он скривился, шутливо называя её вкус странным. Тогда он просил её выслушать. И она это позволила, мягко кивая, всё ещё с недоверием заглядывая в знакомые глаза-звёздочки. Кажется она не слышала… Но в конце речи лишь кивнула. Орден бездны их общий враг, единственное, что раз за разом позволяет ему подходить к ней, подою позволяя устроить голову на плече. И пусть сон давно перестал быть для него необходимостью, он прикрывает глаза, стараясь унести с собой частичку её аромата, стараясь подступиться ещё ближе.

Делать больно Кэйе не хочется. Не хочется будить в её памяти воспоминания о кандалах, наказание за плохое поведение, когда к миске с едой, остывших остатков трапезы семьи приходится наклоняться, зубами цепляясь за остывшую пищу. Он знал, поводом для этого могло быть всё что угодно. Например плач по ночам или тихий зов на помощь. Пища для дерева должна быть смирной, и эту волю в обречённых с радостью ломали.

Пока тот, кто избран, не превратиться в куклу с безжизненными глазами, пока не начнёт молить о смерти, пока не забудет обо всех своих мечтах, пока не высохнут глаза от слёз… Он понимает, что это неправильно, что ребёнку не место в темнице, и закрывает глаза на то, что боги и селестия для неё — спасители, прервавшие липкий кошмар.

Но боги не спасут её от него. Не спасут от яда, что позволит той понять своё естество целиком. Естество, что разрушит её глаз бога, превратив в полноценное оружие против бездны.

Бездна давно могла бы прибрать её к рукам, забраться ей в голову, заставить встать по правую руку от близнеца, но вместо этого тратит время на бесполезные ритуалы. Дайнслейф вздыхает, поднимаясь с её колен и позволяя себе крепко обнять принцессу. Он хочет больше, но пока, едва сомкнув руки на чужой спине, тут же отстранится.

Дайнслейф мягко усмехается, вспоминая чужое удивлённое лицо при их первой встрече здесь, вне руин Каэнрии, помнит как сам удивился, неожиданно глубоко втянув нежный запах, помнит как на секунды опешил, не заметив приставленного к груди лезвия, холодного вопрошающего взгляда зрака-звёздочки и мелкой дрожи, вызванной собственной пряной смесью.

Мак и ноготки поодиночке совсем неприметны и даже, в какой-то степени унылы, но вместе создают яркий и резкий аромат, с радостью бьющий наотмашь неподготовленные рецепторы.

Когда она была ребёнком, его заставляли свой запах скрывать. Они слишком ярко реагируют на всё вокруг и пугать их без повода нет никакой необходимости. Жизнь под землёй и так не сахар, чтобы перчить её резкими, внезапными порывами ярости или страха, ведь… Дети совершенно непредсказуемы и он убедился в этом на собственной шкуре.

Но всё-таки… Он был удивлён куда больше. Да, он помнит, что с клеймёнными особо не церемонились и не интересовались, да и сама она была слишком маленькой для того, чтобы выяснить кем она родилась, а наличия дефекта в глазу только давало лишний повод не думать об этом.

И всё-таки, им удалось поговорить обо всём, удалось разглядеть друг друга получше и хранитель понял, он действительно отсутствовал в чужой жизни слишком долго. Сомнений нет в том, что небо обошлось с нею довольно милостиво, отправив на порог дома тех, кто вырастил её в тепле и любви.

Любви столь чистой на фоне того, что воспринимается ею под землёй. И он невольно усмехался, осознавая насколько нежной она выросла. Нет, её руки по локоть в крови и работа рыцаря не позволяет быть неженкой, но… У неё отняли возможности недовольно фыркать и с чем-то не соглашаться, перестали требовать покорности, не терпящей и возмущённого вздоха. Ей позволили быть хоть капельку, но всё-таки счастливой.