Читаем Личный враг Геринга онлайн бесплатно

© Осипенко В.В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Дед неподвижно сидел прямо на земле, прислонившись к плетню. За его спиной тянулись кошары, в которых уже неделю не было ни одной овцы. Ворота настежь, легкий ветер гонял пыль, сухую траву и невесть как сохранившиеся клочья овечьей шерсти. Судя по внешнему виду, старику тяжело далась прошедшая ночь. Дед с наслаждением вытянул измученные ноги и подставил лицо набиравшему силу весеннему солнцу. Непокрытая голова, рваные штаны, такой же потрепанный, явно с чужого плеча пиджак на голое худое тело. Седые волосы припорошены дорожной пылью. На лице свежие кровоподтеки, вокруг шеи – синяк.

Поток беженцев иссяк, мимо тянулась только военная тыловая колонна. Причем не к фронту, а в тыл. На замыкании – груженные всяческим барахлом «ЗИСы» с прицепленными полевыми кухнями и бочками.

Впереди у разбитого моста через небольшую речушку вышла заминка. Колонна остановилась. «Ищут брод», – подумал дед. Из кабины последнего грузовика выскочила невысокая дивчина в гимнастерке, юбке и аккуратных сапожках, тонкую талию подчеркивал армейский ремень. Потянулась, увидела деда, подошла, огромными черными глазищами посмотрела сверху вниз:

– Живой?

– Живой, красавица, – отозвался тот неожиданно сочным баритоном.

– Чего расселся?

– Устал… да и идти особо некуда.

– Кто это тебя так? – девушка достала платок, чуть послюнявила его и протянула руку, чтобы стереть сгусток запекшейся крови. Она почувствовала запах овчины и удивилась глубине голубых, совсем не стариковских глаз. Потом, словно спохватившись: – Есть хочешь?

– Благодарю, сударыня, – не без усилия дед поднялся и в знак благодарности поклонился. Он оказался на голову выше девушки. – Правду сказать, не помню, когда и ел-то до сыти.

– Сейчас, – девушка рванулась к машине и, ловко запрыгнув в кузов, стала рыться в ящиках. Впереди стоящая машина тронулась с места, и водитель ее «ЗИСа» несколько раз нетерпеливо посигналил.

– На, держи, – девушка протянула деду буханку хлеба и банку тушенки.

Произошло то, чего повариха-официантка столовой авиаполка озорная Шурка ждала меньше всего. Вместо того чтобы жадно схватить драгоценный дар, дед взял ее руки себе в ладони, пристально посмотрел в глаза и попросил:

– Возьмите меня с собой. Буду делать все, что скажете. Я многое умею… Прошу вас… – и столько мольбы было в его словах и во взгляде, что девичье сердце не выдержало.

– Полезай в кузов… Только никому не говори, что я разрешила.

О такой удаче дед, а по документам Бессонов Павел Григорьевич, 1897 года, уроженец Смоленской губернии, даже не мечтал. Про документ – очень сильное преувеличение. Выпросил справку в сельсовете, когда первый раз его обокрали в станице Петровская. На самом деле украли мешок с харчами и кое-какими пожитками, но в сельсовете поверили, что там были и документы. А то ведь куда ни сунься: «Покажите документы!» – и волокут в комендатуру. Насиделся и натерпелся, не рассказать словами… Научился прикидываться дурачком. Честно говоря, по внешнему виду на большее и не тянул.

Первые три дня, пока ждали прилета полка и вгрызались в землю, дед не выпускал из рук лопату. Копал так, что молодые не выдерживали и просили о перекуре. Не то что загорел – почернел на солнце. Мужики оценили его рукастость и готовность к любой работе, а бабы отметили обходительность. Ни одного грубого слова, ни, боже сохрани, мата. Особо молодые обратили внимание на худое, но красивое мускулистое тело. Похихикивали над Шуркой – мол, губа не дура.

Так он и остался при кухне: «Дед, принеси, наколи, подай». Все беспрекословно, вежливо, достойно. Ответного слова от него вообще дождаться было сложно. Немного отъелся. Зажили язвы на ногах и на теле. Нашли ему латаную почти белую хэбэшку и вполне приличные кирзачи, чтобы не отсвечивал своим пиджаком на аэродроме. Ремень и пилотку сам где-то добыл. Издали – солдат как солдат, только без оружия.

Удивительно, но, занимая такое бесправное положение, дед не позволял собой помыкать, умел словом, иногда только взглядом поставить на место какого-нибудь любителя покомандовать. Единственным неоспоримым авторитетом для него была «Александра Васильевна» – так и только так он обращался к Шурке. Она же гордилась «найденышем», опекала его, как могла, зорко следила, чтобы и остальные относились к нему с уважением.

На кухне официантки и поварихи давно рассмотрели, что «никакой он не дед» и у Шурки светятся глаза, когда она с ним заговаривает. Тут ошибки быть не может. Особенно после небольшого инцидента с комсомольцем полка. Он слыл полковым ловеласом, ни одной юбки не пропускал, чтобы не приобнять или не шепнуть на ухо что-то сальное. Когда в присутствии Бессонова он позволил себе положить руку Шурке гораздо ниже талии, тот бросил охапку дров и недвусмысленно двинулся к хаму. Однако его защиты не потребовалось, девушка сама влепила неудачливому ухажеру такую звонкую пощечину, что остальные поварихи просто зашлись хохотом.

Когда у деда была свободная минутка, он тянулся к технарям. Сначала тоже «подай», «подержи». Обратили внимание на жадность, с которой он интересовался даже не деталями, а малейшими нюансами устройства двигателя и вооружения планера. Еще заметили, как он в свободную минуту подходил к самолету, гладил рукой плоскость, фюзеляж, открывал-закрывал лючки, смотрел в небо. Часовые привыкли и, когда рядом не было начальства, не прогоняли его. Иногда он сам уходил с глаз долой, делал гимнастические упражнения, вертелся волчком вокруг пальца, воткнутого в землю. Технари крутили пальцем у виска, а летчики понимали, но недоумевали: тренирует вестибулярный аппарат – зачем?

Не всегда Бессонов был молчалив. Когда речь заходила о самолете, его прорывало. Некоторые его вопросы ставили в тупик даже старшину Хренова, сбежавшего из-под «брони» слесаря 6-го разряда из сборочного цеха Саратовского авиазавода, где клепали их «Яки». Технаря от бога. Человека, лютого до работы, крайне нетерпимого к бестолковости и лени, жесткого, но справедливого. Понятно, что над кличкой его долго не думали. Даже командир полка, с чьим самолетом нянчился старшина, не раз в запарке орал: «Куда этот Хрен делся?!».

Как-то незаметно попал Бессонов под крыло старшины. Хотя почему незаметно? Копается стармех в двигателе, стоя на стремянке, а дед ему ключи подает.

– Торцовый на 17… Отвертку…

Потом не успел Хренов подумать, а помощник уже тянет ему выколотку, пассатижи или рожковый на 14…

«Он что, понимает, что я делаю и в какой последовательности?» – удивлялся поначалу старшина.

Потом копался Хренов с технарями как-то в двигателе командира. Тупит в воздухе, чуть поддать оборотов – греется. Сам помпотех полка капитан Руденко присутствовал и давал мудрые советы. Долго и мучительно пытались засунуть под обтекатель дополнительный радиатор. Не лезет, зараза. Чего только не перепробовали. Сидят, самокрутки садят, плюнь – зашипят.

Бессонов рядом в ведре с керосином по заданию старшины детали промывал. Неожиданно встал, стряхнул руки, достал из кармана железку, протянул капитану.

– Что это? – удивился Руденко.

– Мне кажется, причина перегрева – критически малое сечение патрубка нагнетателя. Я предлагаю заменить стандартный на этот.

– Хренов, а ведь он прав! Увеличим поток, не надо дополнительный радиатор. У самого вертелось в мозгу… Заборник красивый вышел… Сам сделал?

– А что здесь сложного?

– Ты вообще кто? – продолжил допрос помпотех, вставая и внимательно глядя на неожиданного рационализатора.

– Человек… С вашего позволения, Бессонов Павел Григорьевич…

– Я тебя, Бес, фамилию не спрашиваю. Что здесь делаешь?

На защиту Бессонова встал старшина:

– Да местный он, на кухню прибился. Пришел – кожа да кости. Сейчас хоть на человека становится похожим. В технике фору из нас любому даст, да и руки не из жопы растут. Разрешите, я себе его возьму.

– Я не против. Что Мыртов скажет?.. Да и на довольствии он не стоит…

– Мыртов пусть диверсантов и шпионов ловит, а мне каждая пара рук – на вес золота. Тем более такая. – Старшина с удовольствием пожал руку «деду», потом притянул его к себе и обнял. Возраста и роста они были одного, разве что Хренов носил усы и по весу превосходил Павла Григорьевича раза в полтора.

С того времени они стали почти неразлучны. Вместе работали, вместе ели, в одной землянке спали. Старшина даже попробовал поставить его в строй за собой, но Бес (с легкой руки помпотеха эта кличка прилипла к «деду» намертво) твердо сказал, что «не достоин». Хотя старшина и был категорически не согласен, спорить не стал. От греха подальше. А не согласен Хренов был по той причине, что лучшего спеца по выверке и пристрелке вооружения в полку не было. Делал он это настолько грамотно и виртуозно, что лично комэски, не говоря о рядовых летчиках, находили и благодарили Бессонова за работу пулеметов.

Теперь «деда» можно было видеть не только рядом с самолетами, но и сидящим в их кабине.

– В самолетики Бес играет, – зубоскалили технари, глядя, как ходуном ходят закрылки и элероны.

– Цыц, криворукие, – тут же вступался Хренов, – человек головой работает!

И это было правдой. Добился Бессонов внедрения своей идеи… Хотели официально, но Руденко встал на дыбы: «Не сметь!». Вот они вдвоем втихаря и заменили заборник на командирском «Яшке». Одна проблема – на земле не проверить. Бой – не самое подходящее место для экспериментов. Где взять рискового аса?

– Я бы сам мог, – заикнулся однажды Бессонов, когда они по случаю нелетной погоды решили приговорить старшинские запасы «наркомовской».

– Ты-ы? – удивился старшина, занюхивая корочкой очередные сто грамм.

– Не уверен, но попробовать можно, – ковыряя ложкой тушенку, проговорил новоиспеченный летчик.

– Забудь, а то Мыртов нам обоим голову снесет.

– Алексей Михайлович, дорогой! Фашист на Волгу прет, Сталинград с землей ровняет, каждый день кого-то из истребителей хороним, а мы Мыртова боимся. Знаю, мы победим. Русь не такое видела! Но спросят меня… Нет, я сам себя спрошу: «Что ты сделал для победы?» Смело и мужественно гайки крутил? Так?

– А что ты имеешь против гаек? – У Хренова от возмущения вздыбились усы. – Без них ничего не шевельнется. На конях сегодня не больно-то навоюешь.

– Алексей Михайлович, я тихонько, разгоню, утюжком проверю на виражах и сяду. Обкатаем «единицу», и ты с чистой совестью доложишь командиру о готовности.

– Слушай, Бес, я вижу, ты мужик нормальный, но недоговариваешь. Где родился, крестился не помнишь, а по самолетам любого из нас за пояс заткнешь. Так разве бывает?

– Еще как бывает, Алексей Михайлович…

– Во-во, я про это и говорю. Мы все тут по фамилии или, того хуже, по кличкам и позывным, а ты, мля, по имени-отчеству. В пажеском корпусе воспитывались, ваш благородь?

– ОВШ, товарищ старшина.

– Это что?

– Офицерская воздухоплавательная школа, Гатчина, 1914 год. «Фарман», «капрони» – мои кони! Их движки и сегодня с закрытыми глазами разберу-соберу.

– И звание имеешь?

– Штабс-капитан.

Воцарилась пауза. Нехорошая.

– Чего примолк, товарищ старшина? Это я на той войне был штабс-капитаном. На этой еще до рядового не дослужился. Угостишь еще?

Хренов молча разлил по кружкам остатки водки. Бессонов встал, хотел вытянуться, но уперся головой в потолок землянки. Прокашлялся и заговорил сиплым голосом:

– Фашист напал на мою Родину… Я мог отсидеться в тепле и сытости… Через неделю взвыл… Готов был зубами грызть… Считай, на пузе сюда приполз… Делаю, что позволяют обстоятельства, но могу гораздо больше, поверь. Поможешь, спасибо. Отдашь Мыртову – пойму. Но, выбирая свой вариант, помни, кому ты сделаешь лучше. За победу!

Бессонов выпил. Положил в рот маленький кусочек хлеба. Боднул седой головой так, что на обратном пути все же стукнулся головой о перекрытие. Хотел выйти.

– Куда, ваш бродь? Постой, я еще своего слова не сказал.

Бессонов сел и внимательно уставился на старшину.

– Ты закусывай, Павел Григорьевич. На войне недоесть и недоспать всегда успеем. Теперь так. Вижу, водка сильно тебе в голову дала. Про «ваш бродь» – забудь. И про наш разговор. Не было ничего. Технику изучил и практику получил ты в ОСОАВИАХИМе, хотя бы в Балашихе. Не, лучше в Кишиневе, где и травмировался на всю голову. Понял, загорелый ты наш?

– Понял, чего не понять…

– Ты мне не понякай! Понял, говорю?

– Так точно, товарищ старшина.

– Другое дело! Завтра посмотрим на твой «утюжок»…

– Спасибо! Клянусь честью…

– Пустое!

– Для вас, Алексей Михайлович, понятие чести пустое?

– Я не про это… Да сядь ты! – старшина достал кисет, скрутил не торопясь самокрутку, затянулся и на выдохе заговорил: – Я на белом свете давно. Внуку пятый год… Ты мог мне ничего не говорить, я в людях разбираюсь, подлость за версту чую. И твою офицерскую косточку рассмотрел давно, хоть ты и под дурачка работаешь.

– Где я прокололся, Алексей Михайлович? – Бессонов не поверил.

– Это и осанка, и форма, пусть старая, но сидит как влитая, не то что у моих охламонов… И еще как ты подрываешься, когда кто-то из укладчиц заходит в хату. Но это цветочки, а вот когда ты, увлекшись, начал говорить о двигателе и планере, у тебя на лбу было написано – инженер! Причем еще имперского разлива. Это у доходяги-то со справкой сельсовета?! А что не стал врать – молодец, – Хренов поплевал на окурок и растер его о каблук. Задумался. Не торопясь продолжил: – Я сам здесь потому, что не хотел отсиживаться в тылу, а рвался лично засвидетельствовать свое присутствие Гитлеру на фронте…

– Слушай, Алексей Михайлович, я сейчас себя поймал на мысли, что у тебя на лбу тоже не «слесарь» написано.

– Цыц, Бес. Считай, что я книжки неглупых людей читал.

– А быть у колодца и не попить – это как? – спросил Бессонов.

– Ты про фрицев? С винтовкой в окопе от меня толку мало будет. Кто-то должен криворуких уму-разуму учить. А тебе, Бес, самому-то не страшно на незнакомом самолете?

– Еще как! Только почему незнакомом? Я тебе с закрытыми глазами любой тумблер, любой флажок и рычажок найду, не думая. Можешь любой вопрос про устройство задать…

Хренов, казалось, не слушал, а принимал очень непростое для себя решение. Потом твердо подытожил:

– Разобьешь – ты диверсант, я пособник. Расстреляют и как звать не спросят.

– Алексей Михалыч, взлечу, а ты сразу на капэ, мол, без спросу, собака!

– Чтобы тебя на земле конвой ждал?

– Сяду, скажу, движок проверял, чтоб командира не подвести. Прорвемся, Михалыч.

– На этом и постановим. А сейчас спать.

Утром к вертящемуся у самолета Бессонову подошел Мыртов.

– Красноармеец, ко мне!

– Вы меня, товарищ командир?