Читаем Левиафан (ЛП) онлайн бесплатно

========== Левиафан ==========

Мне было четырнадцать, когда я в первый раз увидел, как плачет мама. Она сидела у кухонного стола, я положил перед ней свои учебники, а она вдруг стиснула мою куртку и разрыдалась. Я плакал вместе с ней.

Потом она вытерла глаза посудным полотенцем и велела мне умыться, а сама суетливо принялась чистить картошку, сетуя, что время летит, и уже через час отец будет дома, а в духовке до сих пор пусто. Когда овощи аппетитно забулькали, она посмотрела на меня и, видя, что я всё еще расстроен, притянула к себе. Она пахла солью и водорослями, как русалка.

— Иногда одиночество похоже на океан, — шепнула она. — Простор, в котором ничего нет. Так я его чувствую, Феликс. Ты слишком мал, чтобы понять.

Позже, когда я уже лежал в кровати, мама и отец о чём-то спорили у себя в комнате. Я прислушивался, стараясь разобрать слова. Мама снова плакала. Отец пытался ее успокоить. И голос его рокотал почти как из подземелья.

Утром они выглядели ужасно, глаза у обоих были красные и припухшие, и стоило отцу уйти на работу, мама снова начала плакать. Я взял ее за руку и сказал, что никуда не пойду, пока она не расскажет, что случилось. Она уверила, что дело не во мне, вовсе не во мне, а в ее одиночестве. Может, она умирает, спросил я. Это казалось единственным объяснением. Она улыбнулась и поцеловала меня.

— Тону, Феликс, — с усмешкой сказала она. — Не умираю. Тону.

Я нехотя поплелся в школу. Весь день у меня в ушах стоял ее плач. Я не мог ни на чём сосредоточиться.

После уроков, к моему удивлению, отец дожидался меня в машине. Я сел рядом с ним на переднее сиденье, и он, не говоря ни слова, отъехал от тротуара. Я чувствовал, что что-то не так. Когда мы остановились на светофоре, отец коротко на меня глянул и сказал:

— Твои родители немного повздорили, сын. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понять, о чём я. Мы оба тебя любим. Просто… дело во мне. По крайней мере, так она говорит.

Он глубоко вздохнул.

— Она любит другого, Феликс. Они встречаются много месяцев. Она приняла решение. Только и всего. Решила, чего она хочет.

Когда включился зеленый, мы свернули налево. Он вез меня не домой. Меня охватила паника. Я спросил, куда мы едем.

— На вокзал, сын, — сказал он. — Побудешь несколько дней у тети Флорин. Мы обо всём договорились.

— Мама знает? — спросил я.

— Конечно, знает! — взвился он. — Ты что думаешь, я похищаю собственного сына?

Раньше он никогда не кричал. Мы всегда так чутко относились друг к другу, чуть ли не с робостью. Его вспышка меня напугала. Отец остановил машину и обнял меня за плечи.

— Прости, сын, — пробормотал он. — Срываюсь на тебе, сам не знаю зачем. Просто… просто я думал, всё тишь да крышь. А потом… внезапно… я в центре… водоворота. Уже много лет, и понятия не имел об этом. Понимаешь?

— Да, — сказал я. Хотя и не понял.

Он завел машину, и мы в молчании двинулись дальше.

Из-за пробок до вокзала мы добирались дольше обычного. Ну, а там уже пришлось припустить со всех ног, чтобы успеть на поезд. Когда состав тронулся, отец всё не выпускал мою руку в открытом окне и бежал следом. По-моему, он хотел мне что-то сказать, но не нашел слов, только хватал ртом воздух, а в глазах плескалось отчаяние.

— Попроси маму остаться, — крикнул я.

Он выпустил мои пальцы и махнул рукой.

Я смотрел, как он становится всё меньше и меньше — черная точка на серой платформе.

Дорога заняла три часа, и большую ее часть я проспал. Перестук колес превратился в рокот прибоя, далекий завораживающий звук, мерный утробный гул, навевающий дремоту.

Я был большой рыбой в прозрачном как слеза океане. Вокруг меня резвились мелкие разноцветные рыбешки, сияющие в лазурной воде мириадами крохотных самоцветов. Это был мой дом, моя стихия, где мне не грозили ни опасности, ни потери. Мимо проплывали акулы и дельфины, тужились в родовых схватках киты, дышали и пузырились кораллы, целый океан вращался вокруг меня и лежал на моих плечах. Я переплывал от обломков одних кораблей к другим, а рыба помельче — щуки и лососи — хоронилась в убежище моих плавников. Я был богом воды, исполинским, невидимым и непостижимым.

Меня разбудил скрип останавливающегося поезда.

Я выглянул в окно и увидел тетю Флорин. С нашей последней встречи она еще располнела и, вся в черном, казалась огромной и твердой, как валун. Ее глаза перебегали от окна к окну, пока она не заметила меня. Она тут же заулыбалась, помахала рукой и поспешила к моему вагону — на удивление проворно для ее габаритов.

— Давай-ка, Феликс, дорогой, — торопила она, подталкивая меня к выходу и закрывая за мной дверь вагона. — Ох, как же ты вырос. Уже лягушка, а не головастик. Могу поклясться, ты уже ростом с Шиллинга. Садись в машину. Нам еще добрый час ехать.

По дороге я открыл окно, чувствуя, как лицо жалит колкий соленый ветер. Тетя жила у самого побережья. Она была папиной сестрой. Настоящее ее имя было Флоренс, но все звали ее Флорин[1]. Из-за этого прозвища она и своего единственного сына назвала Шиллингом[2]. Он был на три года меня старше и хотел стать астрономом.

— Ни о чем не беспокойся, — сказала тетя. — Просто отдыхай. Совсем неплохо отдохнуть недельку от школы. У Шиллинга новый телескоп. В него можно все кратеры на луне рассмотреть. А иногда, когда направишь его на море, гриндов[3]. Он меня пугает.

Я уже видел океан — безбрежную мглистую гладь, сумраком истекающую в небо. Как будто стоишь у кромки мира и смотришь в пустоту.

— Ты не должен винить свою мать, — мягко сказала тетя Флорин. — Иногда… иногда мы годами довольны своей жизнью, нам кажется, что это и есть счастье. Но оно не настоящее. Мы счастливы, потому что сравнивать не с чем. Потом… потом что-то происходит. Приходится отважиться на кораблекрушение-другое, понимаешь?

До ее дома мы добрались затемно. Выбравшись из машины, я задохнулся от изумления. Небо искрилось миллионами звезд, холодных и прекрасных. Вдалеке, за завесой мглы, слышался мерный шорох прибоя.

Тетя Флорин повела меня к дому.

Дядя Шон готовил на кухне ужин. Высокий и худой, он казался вытянутой копией свое жены. Он обнял меня и велел садиться к столу. Там было всё, что я любил: цыпленок, чесночный хлеб, ананас и сливки. Со мной оба они обращались так заботливо и участливо, как будто я был болен или убит горем. Только после ужина я спросил, где же Шиллинг.

— Он внизу, на утесах, — объяснил дядя. — Взял туда с собой телескоп. Говорит, оттуда лучше видно звезды. Ты планетами интересуешься, Феликс?

— Да нет, — сказал я. — Не думаю.

Мы пили чай с печеньем.

Вскоре я стал зевать.

— Думаю, пора спать, — объявила тетя Флорин.

Она отвела меня в комнату Шиллинга, где для меня поставили раскладушку.

— Мы подумали, вы будете довольны, — пояснила она. — Вы оба. Вам найдется, о чём поговорить. Бог свидетель, нам он не говорит ни слова. — Она поцеловала меня. — Ложись спать, Феликс Фрост.

Я разделся и забрался на раскладушку. Простыни были мягкими и прохладными. Эта постель так отличалась от моей привычной кровати, что, несмотря на усталость, я не мог заснуть целую вечность.

Мне снилось, что я могучее морское чудовище, свинцово-серое, обросшее ракушками и исхлестанное плетями времени, что шкура моя похожа на карту звездного неба, а в широких плавниках укрываются косяки рыбы. Я медленно поднялся к поверхности океана, исторгнув фонтан воды из своего тела. Воздух наполнял мои легкие, а крохотные глаза следили за загорающимися в вышине звездами. Небеса надо мной вращались и искрились, необъятные и безбрежные, как ширь океана. Я был будто распят между двумя мирами. Потом вдалеке я увидел темную громаду. Землю. Я поплыл к ней, величаво хлестнув исполинским хвостом по водяной глади.

— Ты спишь? — вторгся в мой сон чей-то голос.

Мои глаза распахнулись.

— Нет, — отозвался я.

На краю матраса сидел Шиллинг. Он был раздет до пояса и вытирал полотенцем короткие черные волосы. Льющийся из окна лунный свет серебрился на его лоснящемся влагой теле. Он пах прибоем и ночью — терпко, остро и волнующе.

— Я слышал, твои родители расходятся, — сказал он, поднимаясь.

Он был гораздо выше, чем я помнил. Когда он повернулся, я уставился на его мускулистую спину, лопатки, гусеницу позвоночника. Как будто заглядывал в другой мир или в океан.

— Не переживай, — сказал он, снимая брюки, — родители всегда ссорятся. Мои — так бесконечно. Я даже не замечаю. Знаешь, что мне интересно? — спросил он, остановившись прямо передо мной.

— Что? — отозвался я.

Он велел мне слезть с раскладушки и подвел к стоявшему у окна телескопу, осмотрел его и тщательно навел фокус.

— Вот! — провозгласил он. — Иди, посмотри!

Я заглянул в окуляр. Там, так близко, что, казалось, можно дотронуться, была молочно-белая поверхность луны. Кратеры сверкали серебряным и синим. Я залюбовался светящимся рельефом.

— Ей нет до нас никакого дела, — прошептал Шиллинг мне в ухо. — Это другой мир. Здесь ничто не может меня огорчить. Пока тот мир существует. Помни, что всегда есть другие миры.

Я посмотрел на Шиллинга.

— Я думаю, мама собирается меня бросить, — сказал я. Мне хотелось, чтобы он понял.

— И что? — спросил он.

Я попытался найти ответ.

— Знаешь, — сказал он, забираясь в кровать, — мне всё равно. Что бы там ни было, ты привыкнешь. Не грузи меня своими проблемами, ладно?

Я снова улегся и посмотрел на него. Мне так хотелось поговорить с ним. Из-за его безразличия — даже еще сильнее.

— Послушай… — начал я. Но он уже спал.

На следующий день мы с Шиллингом пошли на скалы. Он показал мне перевернутую гребную шлюпку, которую использовал как укрытие. Иногда он ночевал в ней — так он мог наблюдать за небом и слушать море. Шиллинг сказал, что чем старше он становится, тем меньше ему нужны люди. А я сказал, что мне они нужны всё больше и больше.

— Почему? — удивился он.

— Не знаю, — сказал я.

— У тебя есть друзья?

— Нет.

— У меня тоже, — признался он. — Так лучше всего.

Через пробоину мы забрались в перевернутую шлюпку. Как будто очутились в пещере. Шиллинг зажег свечу. Там был спальный мешок, книги, консервы и астрономическая карта. Он стал рассказывать мне о созвездиях.

Я придвинулся к нему поближе и почувствовал его дыхание на своей щеке. Безотчетно я потянулся к его руке. Он дернулся, как будто мои пальцы обожгли его, и, чтобы скрыть смущение, перечислил спутники Юпитера.

Вечером, за ужином, я спросил Шиллинга, можно ли нам заночевать в лодке. Тетя, гремя тарелками, тут же стала нас отговаривать. Уже слишком холодно, сказала она, и мне всё это быстро наскучит. Я уверил ее, что ничего подобного, и луна меня очень даже интересует. Она хотела было возразить, но тут зазвонил телефон. Сняв трубку, она проговорила что-то неразборчиво, а потом сказала, что это меня.

— Это отец? — спросил я одними губами.

Она покачала головой и шепнула:

— Твоя мама.

Она протянула мне трубку.

— Привет, мам, — сказал я.

— Послушай, Феликс, — заторопилась она. Я понял, что она плачет. — Послушай меня, милый. Всё это — оно большое, понимаешь? Огромное. Я не могу остаться. Ты понимаешь? Очень, очень большое. Словами не выразить. Бесконечное, Феликс. Навсегда. Я не могу тебе объяснить. Прощай. — И она повесила трубку.

Я постоял еще немного, слушая гудки на линии.

Что-то изменилось, что-то жизненно важное, но я не понимал, что. Вся моя жизнь сошла с орбиты, и я не знал, почему. Я повесил трубку и вернулся к столу.

— Так-так-так, — жизнерадостно проговорила тетя Флорин. — Теплеет прямо на глазах. Иди собирайся. Шиллинг возьмет тебя сегодня в лодку.

Мы захватили термос с кофе, бутерброды, галеты, одеяла и несколько лишних свечей. По дороге к скалам Шиллинг держался отчужденно.

Когда мы туда добрались, почти стемнело. Забравшись в лодку, мы первым делом зажгли свечу и разлили по кружкам горячий кофе. Несмотря на студеный воздух и сырость, мне не было холодно. Меня согревало всё, что я хотел рассказать Шиллингу — миллион непроизнесенных слов.

Допив кофе, мы устроились возле лодки.

Было темно и небо над нами искрилось звездами. Шиллинг лежал на спине и улыбался. Он протянул мне телескоп, и я попытался отыскать созвездия, о которых он говорил раньше. Немного погодя я вернул телескоп Шиллингу и просто смотрел на него какое-то время.

— Тебе не нужны друзья? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Мне не до них. — Он показал на звезды. — Вот мои друзья.

— Их хватает?

— Мне — да.

Он поднялся, отряхнул траву с одежды и снова забрался в лодку.

Я последовал за ним.

Я смотрел, как, присев у самой свечи, он чистит свой телескоп, тщательно протирая каждую линзу.

— Шиллинг… — начал я.

— Что опять не так?

Я сказал, что ничего, что я просто устал. Шиллинг предложил мне поспать.

Я лег и закрыл глаза, но сон не шел. Я мог думать только о Шиллинге — от его равнодушия мне было тоскливо и одиноко.

Я слышал, как он снова выбрался из лодки, чтобы наблюдать за звездами. Позже он вернулся и задул свечу. Я почувствовал, как он свернулся рядом со мной и вздрогнул, подтянув к лицу влажное одеяло.

— В школе меня били, — сказал я.

— Почему? — спросил Шиллинг.

— Я им не нравился.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что я был сам по себе. Не играл с ними.

— Как и я, — заметил он.

— И тебя били? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

— Почему?

— Я хорошо дерусь.

— Ты много дерешься? — поинтересовался я.

— Да, — негромко отозвался он.

— Научишь меня? — попросил я.

— Вряд ли.

— Мы можем… можем быть друзьями? — спросил я.

Я слышал, как он затаил дыхание. Несколько минут мы лежали так, выжидая, не решаясь даже шелохнуться. Потом он что-то пробормотал.

— Что? — переспросил я. Но на мой вопрос ответил совсем другой звук.

Он раздавался отовсюду. Такой безысходный и тоскливый, что земля покачнулась, уходя у меня из-под ног. Спасения не было, мир затопило отчаянье.

— Что это? — прошептал я.

— Пошли! — закричал Шиллинг. — Киты!

Мы выбрались из своего укрытия. Безотрадный плач стал громче. Как будто в голос рыдало море.

— Киты! — воскликнул Шиллинг. — Я их уже слышал. Господи! Ты только послушай! — Он упал на траву. — Столько печали. Как будто… как будто небо истекает кровью… — Он посмотрел на меня. — Вот как звучит одиночество, Феликс.

— Да, — выдавил я.

Шиллинг всматривался в море, как будто киты звали его по имени. И в глазах у него был и восторг, и смятение.

— Да, — прошептал он.

Звук вибрировал вокруг нас.

— Я собираюсь сбежать из дому, — тихо сказал Шиллинг. — Сбежать и никогда не возвращаться.

— Когда? — спросил я.

— Скоро, — ответил он.

Неизбывная песнь китов не смолкала, их пронзительные и прекрасные, рвущиеся из пустоты крики звучали повсюду.

Шиллинг посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Не знаю, — отозвался он.

Я обнял его одной рукой.

— Не бойся, — сказал я.

— Не буду, — согласился он.

Он положил голову мне на плечо. Я легонько баюкал его. Как будто укрощал что-то дикое и смертоносное. Я никогда не чувствовал себя таким сильным, таким могущественным.

— Всё хорошо, — сказал я. — Ничего не бойся. Правда. Не бойся.

Мы проговорили до рассвета.

Я воссоздал себя, выстроил себя заново.

Утром мы вернулись домой, и тетя Флорин приготовила нам завтрак. А около полудня позвонил отец. Я уезжал сегодня.