Читаем Лето у моря онлайн бесплатно

В СЕРИИ “СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ПОВЕСТЬ”

Вышли в свет:

Енё Й. Тершанский. Приключения карандаша. Приключения тележки (Венгрия)

A. Бундестам. Пропасть (Финляндия)

У. Бехер. В начале пятого (ФРГ)

Р. Прайс. Долгая и счастливая жизнь (США)

Д. Брунамонтини. Небо над трибунами (Италия)

B. Кубацкий. Грустная Венеция (Польша)

Ж. К. Пирес. Гость Иова (Португалия)

П. Себерг. Пастыри (Дания)

Г. Маркес. Полковнику никто не пишет. Палая листва (Колумбия)

Э. Галгоци. На полпути к луне (Венгрия)

Т. Стиген. На пути к границе (Норвегия)

Ф. Бебей. Сын Агаты Модио (Камерун)

М. Коссио Вудворд. Земля Сахария (Куба)

Р. Клысь. Какаду (Польша)

А. Ла Гума. В конце сезона туманов (ЮАР)

Я. Сигурдардоттир. Песнь одного дня (Исландия)

Г. Саэди. Страх (Иран)

Т. Недреос. В следующее новолуние (Норвегия)

Д. Болдуин. Если Бийл-стрит могла бы заговорить (США)

Ф. Сэборг. Свободный торговец (Дания)

К. Схуман. В родную страну (ЮАР)

М. Сюзини. Такой была наша любовь (Франция)

П. Вежинов. Барьер (Болгария)

Mo Mo Инья. Кто мне поможет? (Бирма)

Э. Базен. И огонь пожирает огонь (Франция)

К. Нёстлингер. Ильза Янда, лет — четырнадцать (Австрия)

М. Абдель-Вали. Сана — открытый город (Йемен)

Т. Дери. Милый Beaupére (Венгрия)

С. Мукерджи. Куда ведут дороги (Индия)

Г. Фукс. Мужчина на всю жизнь (ФРГ)

Читатель входит в повесть Анн Филип, как путник в незнакомый, но гостеприимный дом. Поначалу неясно, какие родственные или дружеские связи собрали под этой крышей, в этом тенистом саду на берегу Средиземного моря людей разных лет: уже немолодую, но полную жизненных сил и предзакатного света Эльзу, упоенных своей любовью и ожиданием первенца Жанну и Франсуа, неугомонного маленького Пюка, школьницу Шарлотту, одержимую присущим переломному возрасту стремлением разрешить для себя «загадки» взрослых, юношу Тома, как бы отгородившегося от всех музыкой, книгами, бешеной скоростью мотоцикла, погруженного в то уединение на людях, которое так свойственно и так необходимо молодому человеку на пороге самостоятельности. Мало-помалу читатель втягивается в быт дома, в это «лето у моря»-лето на исходе, перед прощанием с солнцем, с отдыхом, с покоем. Он включается в диалоги между персонажами повести, входит во внутренний мир Эльзы, в ее воспоминания, нередко трагичные, в ее размышления о близких. Эффект присутствия — это пленительное качество подлинно реалистической прозы (достаточно редкое в современном французском романе) — достигается Анн Филип просто, без натуги, благодаря интимной доверительности точно взятого тона, душевной открытости разговора о том, что действительно волнует писательницу и что не может, по ее глубокому убеждению, оставить равнодушным собеседника-читателя.

Если знать Анн Филип, нетрудно обнаружить в ее художественных произведениях автобиографические мотивы, а в ее героинях — автопортретность. С этим связана и лирическая интонация, вызывающая читателя на сопереживание, сочувствие, а не просто «ви́дение» того, что описывается. Хотя «зримость»-неотъемлемое достоинство прозы Анн Филип: несколькими скупыми, но очень точными штрихами она умеет воссоздать пейзаж, настроение, в коротком и как бы незначительном диалоге передать внутреннее состояние и взаимоотношения собеседников, — главное, очевидно, в том, что собственная жизнь и «письмо» лежат для Анн Филип не в разных плоскостях, это сообщающиеся сосуды. Роман или повесть — способ придать лирическому, в значительной степени автобиографическому материалу своего рода «общезначимость», выведя его тем самым из узкого поля «частного случая» в пространство опыта исторического и общечеловеческого. «Письмо» Анн Филип не самоцельная форма, оно всегда — письмо к читателю.

В предыдущем романе Анн Филип «Тут, там, далеко» (1974) не было даже единого сюжета. Единство повествования, складывавшегося из разрозненных эпизодов, обеспечивалось именно тональностью повествующего голоса, интонацией. Тому, кто знаком с автором, могло быть известно, что это сама Анн Филип глядит из окна поезда на среднеазиатскую пустыню, гуляет по знойным улицам Бухары и Самарканда, что через этот дворик с одиноким деревом посредине нужно пройти, чтобы добраться до ее квартиры в старом парижском доме неподалеку от Люксембургского сада. Но читателю вовсе не обязательно знать это. Он и без того ощутит, что только глубоко и лично пережитое придает повествованию тот неподдельный оттенок подлинности и ту подкупающую доверительность тона, которые и сообщают целостность книге, — целостность видения мира, его нравственной и художественной интерпретации.

Повествовательница — «там», «далеко», в чужом прекрасном городе, под экзотическим синим небом, отраженным лазурью минаретов; она внимает голосу алма-атинского писателя — историка этих мест, но она и «тут» — в родном Париже, и в парке, где была счастлива двадцать лет назад, и за кулисами театра, вместе с тем, кого любила и кто ушел навсегда. «Тут, там, далеко» — разнозначащи для времени и пространства, но в каждом человеке все это сосуществует нераздельно.

«Лето у моря» обладает единым сюжетом. Но неослабевающий интерес читателя связан не с напряженностью и остротой фабульных перипетий, это интерес человека к человеку, возникающий при личном контакте. Такой личный контакт возникает у читателя с героиней, потому что тот фрагмент жизни — короткое лето у моря, — который дан в повести, объемлет собой всю жизнь Эльзы, и читатель постепенно узнает и начинает любить эту женщину.

Бродит ли Эльза с внуком по тропинкам вдоль виноградников, рассказывает ли она Пюку сказку, беседует ли с беременной Жанной, заплывает ли далеко в море, она естественно живет и в настоящем и в прошлом, она несет в себе все пережитое: и детскую боль, неуютность существования ребенка в распавшейся семье, и боль утрат, и боль измен, и мгновения счастья, и укоры совести. Проблема воссоздания пластов сознания, сосуществующих в каждую секунду бытия — непосредственного восприятия происходящего и «геологических» отложений памяти, оставшихся в сердце чувств, — волнует сегодня многих романистов, которые ищут, каждый на свой лад, особые художественные приемы для воплощения симультанности разновременного, того, «как образ входит в образ и как предмет сечет предмет». Анн Филип решает эту проблему с почти обескураживающей простотой, без всяких технических ухищрений. Переживаемое и пережитое, интимный шепот и гул истории тесно сплетаются в ее повести. Рев реактивного самолета в безоблачном небе напоминает о войнах, которые идут «там», «далеко». И это «там» оказывается не так уж «далеко»: смерть фотокорреспондента Франсуа, который убит в одной из «горячих точек» планеты незадолго до рождения сына, надрывает душу, словно сирена тревоги.

Русский читатель впервые познакомился с Анн Филип по горькой и целомудренно сдержанной книге «Одно мгновенье», где она говорила о трагедии своей жизни — смерти любимого мужа, замечательного французского актера Жерара Филипа. Тема смерти, подстерегающей все живое, коварно затаившейся в каждом мгновении хрупкого счастья, проходит через все книги Анн Филип, сообщая непритязательным зарисовкам быта бытийный подтекст. Это позволило одному из рецензентов «Лета у моря» сравнить «сдержанную патетику», пронизывающую в повести банальную повседневность, с атмосферой чеховских пьес. Жизнь и смерть нераздельны, как свет и тень, и, чем ярче солнце, тем резче и глубже тени. Есть высокая мудрость в приятии извечного, неотвратимого круговорота природы — «и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть». Эта мудрость присуща Анн Филип, не случайно «Лето у моря» начинается сновидением о родах, о мощной реке жизни, выносящей на берег разрешившуюся роженицу, и завершается — после гибели Франсуа — появлением на свет его сына. Но эта мудрость не имеет ничего общего с равнодушием. Она не притупляет у лирических героинь Анн Филип ни способности сострадать, ни стихийного чувства протеста против боли и смерти, если они порождены социальной несправедливостью, насилием, войной.

Смерть Франсуа — свидетельство неблагополучия в мире, перед которым человек не вправе смириться. Именно так воспринимает эту трагедию юноша Тома. Для него она толчок, требовательный призыв обдумать свою жизнь, суровое напоминание о том, что человек не может и не должен уходить от личной ответственности за судьбу человечества, не может успокоиться, пока на земле бушуют войны и льется кровь.

Каждый человек — «узел связей». И семейный островок обнаруживает в повести Анн Филип свои связи со всеми материками планеты. Камерная тема — без громких слов, без риторики, без выспренних деклараций — приобретает общественное звучание.

«Среди наползающей со всех сторон мутной серятины повесть Анн Филип точно глоток кислорода, — пишет рецензент «Юманите», — это «Лето у моря»-отдых среди живых людей. И даже смерть, с которой здесь соприкасаешься, свидетельствует о безостановочности жизни». О безостановочности жизни и о требовательном к ней отношении. Из воспоминаний героини, из ее размышлений, из проникнутых мягким юмором диалогов взрослых с детьми складывается нравственный лейтмотив книги, позволяющий, как отмечает тот же рецензент, «представить себе завтрашний день тех персонажей, которые формируются» у нас на глазах. И можно с уверенностью сказать, что из них вырастут не самодовольные эгоисты и не унылые циники, но люди достойные, активные, с обостренным чувством ответственности. «Трагедия, — отмечает, имея в виду Тома, Веркор, в своей статье о «Лете у моря», — мгновенно и навсегда обращает подростка во взрослого человека, то есть бойца. Об этом Эльза, об этом Анн Филип говорят нам вполголоса на своем прозрачно-спокойном языке, без всякого нажима и тем паче педантизма, с той сдержанностью, которая заставляет понять с полуслова, волнует и проникает в самое сердце».

О чем бы ни рассказывала Анн Филип, она делится с нами самым сокровенным, она говорит о себе, о людях, стараясь их — и себя — понять, сочувствуя горю, сопереживая радости. И эта душевная чуткость, эта органичная тяга к содружеству и взаимопомощи — человеческое богатство, которое Анн Филип щедро дарит читателю. Голос ее серьезен без ложной значительности, сострадателен без надрыва, весел или печален без истерической взвинченности. Эта ровность, сдержанность — пусть даже речь идет о незаживающей ране, — это умение сказать многое немногими словами заставляет вспомнить те образцы французской прозы, вершиной которых была исполненная великого человеческого достоинства повесть о неосуществленной любви принцессы Киевской. Я не сопоставляю художественную значимость произведений Анн Филип и ставшего одной из вех в истории французской литературы романа госпожи де Лафайет, но мне хочется подчеркнуть, что «Лето у моря» связано с классической традицией говорить просто о сложном, отстаивать нравственные ценности, не морализируя, свидетельствовать свое уважение, свою любовь к людям без напыщенных фраз и внушающей недоверие велеречивости.

Л. Зонина

Эльза лежала неподвижно, с закрытыми глазами, сон медленно покидал ее, сознание, точно выталкиваемое из глубин, всплывало на поверхность. Она ощутила тишину, потом издалека с северо-запада докатились мрачные раскаты грома. Уснуть, не слышать грозы, если она приблизится. Эльза блуждала по краю сна.

Белые лебеди над Твидом, в Шотландии. Сама Эльза на вершине холма, река у нее под ногами течет справа налево, белые птицы над потоком летят слева направо. Тишина, мягкость этих двух встречных движений. Поблескивая, аспидная вода скользит к падуну вдалеке, у начала широкой излучины, потом обрушивается на берег островка, где среди камыша и деревьев гнездятся птичьи колонии. Эльза спускается с холма, идет вдоль обрыва над рекой. Ждет. Вновь появляются лебеди, на этот раз их несет по течению, они проплывают перед ней, она видит, как выгребают оранжевые лапки. У самого водопада птицы расправляют крылья и плавно перелетают на островок. Она подходит ближе, грохот воды нарастает — или это опять раскаты грома? Она все шагает по траве, по грязи, которая делается глубже и глубже, поворачивает назад, останавливается, оборачивается: лебеди собираются в стайку, они возвращаются, прорывают опаловую пелену, висящую над падуном, и садятся на воду почти перед нею. Они сопротивляются течению и вдруг снова готовятся взлететь, их тела напрягаются, вздымаются, они бьют в воздухе широкими крыльями с неожиданной мощью, и это хлопанье крыльев напоминает грохот водопада и глухой далекий раскат грома. Они медленно взлетают, выстраиваются, вытягивают вперед шеи и головы, поджимают лапки, описывают круг над Эльзой, потом круг ломается, лебеди устремляются к реке, вниз по течению, и тают в бледно-сером небе. Она видела, слышала биение крыльев. Теперь лебеди далеко и снова кажутся невесомо изящными.

В обнаженной женщине, растянувшейся на скале, о которую разбивается море, есть что-то лебединое: та же мягкость линий, что и в птицах, когда они отдаются течению или рассекают воздух. Теперь он уже умер, ее друг с темно-карими — между каштаном и ониксом — глазами, в которых пробегали печальные искры. Бывало, он вставал, медленно подходил к своему секретеру, брал кожаный бумажник и, вынув из него фотографию, говорил: «Посмотри, какая она была красивая!» Красивая, как белый лебедь, думала Эльза. Молодая женщина лежала на скале; склоненная голова, шея, плечи, раскинутые руки — точно полуразвернутые крылья, никаких костей, никаких углов, талия и бедра хрупкие, одна нога вытянута, другая слегка подогнута; полуприкрытые глаза глядят в объектив. «Посмотри на меня!» И она посмотрела на него, снимавшего ее, чтобы сохранить этот образ поры желанья.