Читаем Летний гром онлайн бесплатно

РОБИНСОН ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ НОРМАЛЬНО, ПОКА БЫЛ В ПОРЯДКЕ ГЭНДАЛЬФ. Нормально – не в смысле «всё тип-топ», а в смысле «день прошел, и слава богу». Он по-прежнему просыпался по ночам, и часто лицо его было мокрым от слёз после снов – таких реальных! – где Диана и Эллен были живы, но когда он забирал Гэндальфа из угла, где тот спал на одеяле, и пускал его к себе в кровать, ему чаще удавалось заснуть снова. Что же до Гэндальфа – так его вовсе не заботило, где он спит, и если Робинсон позволял ему спать рядом с собой – это было тоже неплохо. Тут было тепло, сухо и безопасно. Он был спасён. Это было всё, что Гэндальфа волновало.

После появления живого существа, о котором нужно заботиться, дела пошли лучше. Робинсон съездил в сельский магазин, расположенный в пяти милях отсюда по 19-му шоссе (Гэндальф восседал на пассажирском сиденье пикапа, уши торчком, глаза сверкают), и набрал там собачьего корма. Магазин был заброшен, и, само собой, разграблен, но никто не позарился на залежи Эуканубы[1]. После Шестого Июня люди не слишком-то заботились о домашних животных. Такой логический вывод сделал Робинсон.

Большую же часть времени они сидели вдвоем на берегу озера. В кладовой было полно еды, а в подвале – ящиков со всякими мелочами. Робинсон часто шутил, что Диана готовится к Концу света, но шутка в конце концов обернулась против него. Против них обоих, в сущности, потому что Диана уж точно никогда не думала, что Конец света настанет, когда она с дочерью будет в Бостоне, придирчиво оценивая уровень преподавания в Эмерсон-Колледже. Так что для одного едока пищи было более чем достаточно, и в любом случае, смерть должна была прийти раньше, чем иссякнут его запасы. Робинсон в этом не сомневался. Тимлин сказал, что они приговорены.

Если даже и так, приговор был не слишком суровым. Погода стояла теплая и безоблачная. В прежние времена на озере Покомтук ревели бы катера и гидроциклы (они рыбу убивают, ворчали старики), но этим летом здесь было тихо, если не считать гагар... вот только почему-то казалось, что с каждой ночью гагары вскрикивают всё реже. Поначалу Робинсон решил, что это просто его воображение, которые было изъедено горем, как и весь его мыслительный аппарат, но Тимлин заверил, что это не так.

– Разве ты не заметил, что большинство лесных птиц уже исчезли? Синицы больше не устраивают концертов по утрам, и вороны больше не затевают свар в середине дня. К сентябрю гагары исчезнут так же, как те дятлы[2], которые всё это устроили. Рыбы протянут немного дольше, но в конце концов исчезнут и они. Как олени, кролики и бурундуки.

Насчет этих животных спорить не приходилось. Робинсон насчитал не меньше дюжины мертвых оленей у приозерной дороги и еще больше вдоль 19-го шоссе во время той единственной поездки вместе с Гэндальфом в универсам «Carson Corners», чей рекламный плакат – ПОКУПАЙТЕ ВЕРМОНТСКИЙ СЫР и У НАС ЕСТЬ СИРОП! – теперь валялся вниз надписью рядом с пересохшей бензоколонкой. И еще больше погибших зверей разлагались в глубине леса. Когда ветер дул с востока, в сторону озера, зловоние становилось невыносимым. Теплая погода ситуацию не улучшала, и Робинсону очень хотелось бы знать, где же обещанная ядерная зима.

– О, она наступит, – сказал Тимлин, сидя в кресле-качалке и задумчиво разглядывая пятна солнечного света под деревьями. – Земля еще не оправилась от удара. А вообще, судя по последним сообщениям, Южное полушарие – не говоря уже о большей части Азии – заволокло плотным облачным слоем, так что со временем тучи неминуемо придут и сюда, и облака тогда закроют небо навечно. Так что наслаждайся солнышком, Питер, пока есть возможность.

Как будто он мог наслаждаться хоть чем-нибудь. Они с Дианой поговаривали о поездке в Англию – их первый длительный отпуск со времен медового месяца – раз уж Эллен была пристроена в колледж.

«Эллен», – подумал он. Которая только-только оправилась от разрыва с ее первым бойфрендом и снова начала улыбаться.

В каждый из этих прекрасных пост-апокалиптических дней в конце лета Робинсон пристегивал поводок к ошейнику Гэндальфа (он понятия не имел, как звали собаку до Шестого Июня; пес пришел с ошейником, на котором не было ничего кроме бирки, сообщающей о проведении вакцинации в штате Массачусетс), и они шли пару миль до элитного поселка, в котором Говард Тимлин теперь был единственным жителем.

Диана когда-то называла такие прогулки раем для фотографа. Многие просто не замечали живописного вида, открывавшегося с обрывистого берега озера, и величественную панораму Нью-Йорка, расположенного всего в сорока милях. Там, где дорога резко поворачивала, был установлен знак СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ! Дети, приезжавшие летом отдыхать, конечно же, прозвали этот место ВИРАЖОМ МЕРТВЕЦА.

«Лесное поместье» – местечко для избранных, очень дорогое (ну, до того, как рухнул мир) – лежало милей дальше. В центре, в сложенной из ракушечника сторожке, располагался популярный  ресторанчик с чудесным видом, пятизвездочным шеф-поваром и «пивной кладовой», забитой тысячей марок. («Да многие из них и в рот взять нельзя, – сказал Тимлин. – Ты уж мне поверь.») В заросших кустарником лощинах вокруг центрального домика прятались две дюжины живописных коттеджей, каждый из которых носил имя одного из лесных цветов. Некоторые принадлежали крупным корпорациям, до тех пор пока Шестое Июня не положило корпорациям конец. Большинство коттеджей всё еще пустовали к Шестому Июня, а в сумасшедшие дни, наступившие после Шестого, практически всё немногочисленное население поселка улетело в Канаду, где, если верить слухам, держался низкий уровень радиации. Тогда еще было топливо, чтобы улететь.

Владельцы «Лесного поместья», Джордж и Эллен Бенсон, остались. Остался и Тимлин, который был разведён, не имел детей, чтобы их оплакивать, и был уверен, что рассказы про Канаду – просто басни. Через месяц, в начале июля, Бенсоны наглотались таблеток и легли в постель, слушая Бетховена на работающем от батареек электропроигрывателе. Теперь в «Поместье» жил один Тимлин.

«Всё, что ты здесь видишь – моё, – сказал он Робинсону, торжественно поведя рукой. – И когда-нибудь, сынок, всё это станет твоим».

Во время ежедневных прогулок вниз к «Поместью» горе и чувство утраты вроде бы отпускали Робинсона; солнечный свет приносил успокоение. Гэндальф активно обнюхивал кусты и пытался пометить каждый из них. Он отважно тявкал, когда слышал что-то в лесу, но всякий раз подбегал поближе к Робинсону. Поводок был нужен только из-за мертвых белок и бурундуков. Их Гэндальф метить не собирался; но он хотел поваляться в том, что от них осталось.

Дорожка к «Лесному поместью» ответвлялась от дороги, проходящей через кэмпинг, где теперь одиноко жил Робинсон. Когда-то съезд на эту дорожку был перекрыт, чтобы не допускать праздных зевак и людей, ищущих работу, таких, например, как он сам, но теперь ворота были всегда открыты. Дорожка с полмили извивалась по лесу, где косые, пыльные столбы света казались такими же старыми, как высокие ели и сосны, сквозь кроны которых свет просачивался, пробегала мимо четырех теннисных кортов, огибала поле для гольфа, и делала за конюшней петлю – туда выводили на прогулку лошадей, которые теперь лежали мертвыми в своих стойлах. Коттедж Тимлина был на дальней стороне поселка – скромный домик с четырьмя спальнями, четырьмя ванными комнатами, джакузи и собственной сауной.

– Зачем тебе нужны были четыре спальни, если ты жил один? – спросил его однажды Робинсон.

– Не знаю, и никогда об этом не задумывался, – сказал Тимлин, – но здесь во всех коттеджах по четыре спальни. Кроме «Наперстянки», «Тысячелистника» и «Лаванды». В них – по пять. К «Лаванде», кроме того, пристроен боулинг. Что называется, со всеми удобствами. А вот когда я ребенком приехал сюда с моей семьей, нам приходилось бегать в уборную во дворе. Святая правда.

Робинсон и Гэндальф обычно находили Тимлина в кресле-качалке на широком крыльце «Вероники», где он читал книгу или слушал свой Ай-пад. Робинсон отцеплял поводок от ошейника Гэндальфа, и пес – простая дворняга, никаких явных признаков породы, за исключением висящих как у спаниеля ушей – прыгал вверх по ступенькам, чтобы его приласкали. Погладив собаку, Тимлин осторожно потягивал за серо-белую шерсть в разных местах, и когда шерсть оставалась на месте, всегда произносил одно и то же: «Замечательно».

В этот прекрасный день в середине августа Гэндальф ограничился кратким визитом на крыльцо «Вероники», обнюхал голые лодыжки сидящего в кресле-качалке Тимлина, прыгнул вниз по ступенькам и умчался в лес. Тимлин поприветствовал Робинсона, подняв руку жестом «Хау», словно индеец из старого фильма. Робинсон ответил тем же.

– Хочешь пивка? – спросил Тимлин. – Отличный сорт. Я только что вытащил его из озера.

– Что сегодня пьем: «Старую дрянь» или «Зеленую горную росу»?

– Ни то ни другое. В кладовке томилась в заточении упаковка «Будвайзера». Король пива, если ты помнишь[3]. Я подарил ему свободу.

– В таком случае буду рад присоединиться.

Тимлин, покряхтывая, встал и пошел внутрь, слегка пошатываясь. Артрит нанес коварный удар по его бедрам, сказал он Робинсону, и, не удовлетворившись этим, решил приняться и за лодыжки. Робинсон никогда не интересовался возрастом Тимлина, но предполагал, что тому давно пошел восьмой десяток. Его стройная фигура свидетельствовала о регулярных занятиях спортом в прошлом, но теперь он начал терять форму. Робинсон, напротив, никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо физически, и в этом была особая ирония, если учесть, как мало ему оставалось жить. Тимлин, вообще-то, в нем не нуждался, хотя они и были во многом схожи. Пока это необыкновенно красивое лето угасало, только Гэндальфу он был действительно нужен. И это было нормально, потому что в данный момент Гэндальфа ему было достаточно.

«Просто мальчик с собакой», – подумал он.

Пес этот вышел из леса в середине июня, отощавший и ободранный, его шкура была сплошь усеяна колючими шариками репейника, а через морду тянулась глубокая царапина. Робинсон лежал в гостевой спальне (он терпеть не мог спать в кровати, которую они делили с Дианой), не в силах заснуть от горя и тоски, понимая, что он всё ближе и ближе к тому, чтобы просто сдаться и прекратить всё это. Он бы назвал такой поступок трусливым еще неделей раньше, но с тех пор он признал несколько неоспоримых фактов. Боль – не унять. Горе – никуда не денется. И, само собой, его жизнь в любом случае не будет слишком долгой. Достаточно было учуять запах разлагающихся в лесу животных, чтобы это понять.

Он услышал шум, и сначала подумал, что это человек. Или медведь, привлеченный запахом пищи. Но генератор тогда еще работал, и включились реагирующие на движение фонари, которые освещали подъездную дорожку, так что, когда он выглянул в окно, то разглядел маленькую серую собачонку, которая время от времени скреблась в дверь, а потом снова усаживалась на крыльцо. Когда Робинсон открыл дверь, собака попятилась, прижав уши и подогнув хвост.

– Тебе лучше войти, – сказал Робинзон. – Если ты не чуешь, куда нужно идти, просто возьми пример с этих чертовых комаров.

Он налил собаке в миску воды, которую она яростно вылакала, а потом открыл банку консервированной солонины Пруденс, которую она сожрала в пять или шесть огромных глотков. Когда собака поела, Робинсон погладил ее, надеясь, что она не укусит. Вместо этого собака лизнула его руку.

– Ты – Гэндальф, – сказал Робинсон. – Гэндальф серый. – И разрыдался. Он пытался сказать себе, что смешон, но это было вовсе не так. Собака ведь, в конце концов, живое существо. Он больше не был в доме один.

– Как поживает твой мотоцикл? – поинтересовался Тимлин.

Они только что открыли по второй банке пива. После того как Робинсон прикончит свою, ему и Гэндальфу предстояла двухмильная прогулка обратно домой. Он не хотел засиживаться слишком долго; с наступлением сумерек полчища комаров выходили на тропу войны.

«Если Тимлин прав, – подумал он, – вместо праведников землю унаследуют кровососы. Ну, то есть, если они найдут, чью кровь сосать».

– Аккумулятор сдох, – ответил он Тимлину. И добавил: – Моя жена заставила меня поклясться, что я продам байк, когда мне исполнится пятьдесят. Она говорила, что после пятидесяти реакция человека сильно замедляется, и в этом возрасте уже опасно садиться за руль.

– И когда тебе исполнится пятьдесят?

– В следующем году, – сказал Робинсон. И захохотал, осознав абсурдность сказанного.

– Я потерял зуб этим утром, – сказал Тимлин. – Может, это ничего и не значит в моем возрасте, но...

– Кровь в унитазе была?

Тимлин – профессор в отставке, который вплоть до прошлого года продолжал вести семинар по американской истории в Принстоне – рассказывал ему, что это – один из первых признаков обширного лучевого поражения, а он много знал об этом, гораздо больше, чем Робинсон. То, что Робинсон знал, так это что его жена и дочь были в Бостоне пятого июня, когда бурные мирные переговоры в Женеве закончились ядерной вспышкой, и что они всё еще были в Бостоне на следующий день, когда мир покончил с собой. На месте Восточного побережья, от Хартфорда до Майами, сейчас в основном дымился оплавленный шлак.

– Предпочитаю сослаться на Пятую поправку[4], – ответил Тимлин. – А вот и пес. Лучше осмотри его лапы – он слегка прихрамывает. Похоже, что болит левая задняя.

Но они не нашли заноз в лапах Гэндальфа, и на этот раз, когда Тимлин мягко потянул за шерсть, клок с собачьей задницы легко отделился. Гэндальф, казалось, этого вовсе не почувствовал.

– Не слишком-то хорошо, – заметил Тимлин.

– Может, чесотка, – предположил Робинсон. – Или стресс. Собаки часто теряют шерсть, когда нервничают, ты же знаешь.

– Может, и так. – Тимлин смотрел на запад, поверх озера. – Красивый будет закат. Конечно, они сейчас все красивы. Так же было, когда взорвался вулкан Кракатау, в 1883 году. Только на этот раз взорвались десять тысяч Кракатау. – Он наклонился и погладил Гэндальфа по голове.

– Индия и Пакистан, – сказал Робинсон.

Тимлин снова сел прямо.

– Ну, да. Но с другой стороны, все остальные были просто обязаны принять участие, не так ли? Даже у чеченцев нашлось несколько штук, которые они доставили в Москву в грузовых фурах. Такое впечатление, что мир намеренно забыл, сколько стран – и группировок, долбаных группировок! – обладают этими штуками.

– Или про то, на что эти штуки способны, – сказал Робинсон.

Тимлин кивнул.

– И это тоже. Мы были слишком озабочены размерами государственного долга, а наши друзья на том берегу пруда[5] всецело сконцентрировались на запрете детских конкурсов красоты и поддержке евро.

– Ты уверен, что в Канаде так же грязно, как и ниже сорок восьмой параллели?