Читаем Летнее зелье онлайн бесплатно

Эта книга посвящается сэру Терри Пратчетту, кавалеру ордена Британской империи, который возвышался, словно этакая… как её там… на скалистых берегах нашего воображени, — чтобы вернее провести нас в безопасную гавань.

Я как раз проезжал мимо Хрустального дворца[1] «Хувера», когда за спиной разнёсся яростный вопль Мистера Панча. Или это были чьи-то тормоза, или далёкая сирена, или аэробус на финальном заходе в Хитроу.

С тех пор как я спустился с крыши высотки на Элефант-энд-Касл, голос то и дело мерещился. Не настоящий звук, поймите правильно, — впечатление, отголосок самого Лондона; то, что я бы назвал супервестигией, если б Найтингейл не был так категорически против моих словоизмышлений.

Иной раз он злобствует, иной раз я слышу его тонкое, жалобное завывание в ветре, стонущем вокруг вагона метро. А иногда он скулит и заискивает в рычании ночного трафика за окном спальни. Мистер Панч — фигура изменчивая, как настроение толпы на выездном матче в субботу вечером.

На этот раз — ярость, капризность и обида. Почему — не пойму. Ведь не ему же уезжать из Лондона.

Би-би-си как институция чуть старше девяноста лет. Для Найтингейла это означает, что он достаточно освоился с беспроводным вещанием, чтобы завести в ванной цифровое радио. Там он слушает «Четвёрку», пока бреется. Должно быть, он предполагает, что ведущие по-прежнему щеголяют во фраках, пока разносят в пух и прах очередного политика, которого подсунули под нож утренней программы Today. Поэтому он услышал о пропаже детей раньше меня — и удивился.

— Мне казалось, ты с удовольствием слушаешь радио по утрам, — заметил он за завтраком, когда я сказал, что новость для меня.

— Я практиковался, — ответил я.

В те недели, что последовали за сносом башни «Скайгарден» — с моей скромной персоной на её крыше, — я успел побывать ключевым свидетелем по трём разным расследованиям, плюс ещё одно вела Служба профессиональных стандартов. Я проводил бóльшую часть рабочего дня в кабинетах для допросов в разных лондонских участках, включая печально известный двадцать третий этаж здания «Импресс Стейт», где серьёзный следственный отдел СПС держит свои дыбы и тиски для пальцев.

В результате я вошёл в привычку вставать пораньше, делать упражнения и выкраивать время для спортзала, прежде чем отправляться отвечать на одни и те же чёртовы вопросы пятью разными способами. И хорошо, потому что после того, как Лесли всадила мне в спину тазер, спал я неважно. К началу августа допросы иссякли, а привычка — и бессонница — остались.

— Запрос о помощи поступал? — спросил я.

— В рамках официального расследования — нет, — ответил Найтингейл. — Но когда речь идёт о детях, у нас есть определённые обязательства.

Девочек было двое, обе одиннадцати лет, обе пропали из двух разных домов в одной и той же деревне на севере Херефордшира. Первый звонок в 999 поступил в девять двадцать утра предыдущего дня. Внимание СМИ привлеклось вечером, когда мобильные телефоны девочек нашли у местного военного мемориала — более чем в тысяче метров от их домов. К утру история из местной превратилась в национальную, и, по сообщению Today, в то же утро должны были начаться масштабные поиски.

Я знал, что у Фолли есть национальные обязательства — этакий подспудный, подковёрный порядок, о котором никто не любит говорить вслух. Но не видел, как это относится к пропавшим детям.

— К сожалению, в прошлом, — сказал Найтингейл, — детей иногда использовали в практиках… — он подыскивал подходящее слово, — неэтичных видах магии. У нас всегда было правилом приглядывать за делами о пропавших детях и, где необходимо, проверять, не замешаны ли в них определённые личности, проживающие поблизости.

— Определённые личности? — переспросил я.

— Деревенские колдуны и тому подобное, — сказал он.

На жаргоне Фолли «деревенский колдун» — любой практик, либо освоивший ремесло вне стен Фолли, либо удалившийся на покой в сельскую глушь, — как Найтингейл выражается, «в rusticated»[2]. Мы оба взглянули туда, где на другом конце столовой сидела Варвара Сидоровна Тамонина, бывшая бойцом 365-го особого полка Красной Армии, попивая чёрный кофе и читая Cosmopolitan. Варвара Сидоровна, обученная в Красной Армии, безусловно подпадала под категорию «и тому подобное». Но, поскольку последние два месяца она жила у нас в ожидании суда, по крайней мере её участие было маловероятным.

На удивление, Варвара появилась за завтраком раньше меня, бодрая и свежая — для женщины, которую я накануне видел поглотившей чуть ли не две бутылки «Столичной». Мы с Найтингейлом пытались напоить её, чтобы выудить побольше сведений о Безликом, но не добились ничего, кроме по-настоящему отвратительных анекдотов — многие из которых теряли при переводе. Однако водка меня здорово вырубила, и я проспал почти всю ночь.

— Так что-то вроде нашего реестра педофилов? — спросил я.

— Это список лиц, совершивших половые преступления? — уточнил Найтингейл, который мудро никогда не утруждал себя запоминанием аббревиатуры, пока она не просуществует хотя бы лет десять. Я подтвердил, он обдумал вопрос, наливая себе ещё чаю.

— Лучше считать наш реестр списком уязвимых людей, — сказал он. — Наша задача в данном случае — убедиться, что они не впутались в историю, о которой потом пожалеют.

— Думаете, это вероятно в данном случае?

— Не слишком вероятно, нет, — ответил Найтингейл. — Но всегда лучше перестраховаться. И кроме того, — он улыбнулся, — тебе не повредит выбраться из города на пару дней.

— Потому что ничто так не поднимает настроение, как удачное похищение детей, — сказал я.

— Весьма, — согласился Найтингейл.

Итак, после завтрака я провёл час в технической пещере, выуживая данные из сети и убеждаясь, что ноутбук достаточно заряжен. Я только что переаттестовался на первый уровень сертификата по охране общественного порядка, поэтому закинул в багажник «Асбо-2»[3] свою сумку ООП вместе с дорожной сумкой. Огнестойкий комбинезон я брать не стал, а вот мои здоровенные ботинки для ООП надёжнее уличных туфель. Я и раньше бывал в сельской местности и умею учиться на своих ошибках.

Я вернулся в главное здание Фолли и встретил Найтингейла в библиотеке. Он вручил мне картонную папку, перевязанную выцветшими красными ленточками. Внутри — около тридцати страниц папиросной бумаги, густо испещрённой машинописным текстом, и, очевидно, фотокопия какого-то удостоверения личности.

— Хью Освальд, — сказал Найтингейл. — Сражался при Антверпене и Эттерсберге.

— Он выжил в Эттерсберге?

Найтингейл отвёл взгляд.

— Он добрался до Англии, — сказал он. — Но страдал от того, что теперь называют посттравматическим стрессовым расстройством. До сих пор живёт на военную пенсию — занялся пчеловодством.

— Насколько он силён?

— Ну, испытывать его не стоит. Но я подозреваю, что он давно не практиковал.

— А если я заподозрю неладное?

— Держи при себе, сделай ноги и при первой же возможности свяжись со мной, — сказал он.

Я уже почти вышел через чёрный ход, когда из кухонных владений выскользнула Молли и преградила мне путь. Она выдавила тонкую улыбку и вопросительно склонила голову набок.

— Я решил не останавливаться по дороге, — сказал я.

Бледная кожа между её тонкими чёрными бровями собралась в морщинку.

— Не хотел тебя затруднять, — добавил я.

Молли протянула оранжевый пакет «Сейнсбери». Я взял. На удивление тяжёлый.

— Что внутри? — спросил я, но Молли лишь улыбнулась, продемонстрировав слишком много зубов, развернулась и уплыла.

Я осторожно переложил пакет в затенённый ножной отсек заднего сиденья. Чтобы там ни было в бутербродах, не стоило давать им нагреваться — или портиться, или начинать пахнуть, или самопроизвольно мутировать в новую форму жизни.

Стоял великолепный лондонский день, когда я отправился в путь: небо синее, туристы блокируют тротуары вдоль Юстон-роуд, а из открытых окон машин высунулись раскалённые пассажиры, тоскливо глядя на стройных молодых людей, прогуливающихся в шортах и летних платьях. Остановившись заправиться на знакомой станции возле Уорик-авеню, я встрял во временную схему одностороннего движения вокруг Паддингтона, вскарабкался на A40, простился с великолепным ар-деко здания «Хувер» и взял курс на то, что лондонцы привыкли считать «всеми остальными местами».

Как только Мистер Панч и М25 остались позади, я настроил магнитолу на «Пять Живых». Они изо всех сил пытались слепить двадцатичетырёхчасовой новостной цикл из получаса событий. Дети по-прежнему не найдены, родители выступили с «эмоциональным» обращением, полиция и добровольцы прочёсывают местность.

Мы едва перевалили за второй день, а ведущие на радио уже начинали отдавать той отчаянной ноткой, которая свойственна людям, которым нечего больше спросить у репортёров на месте. До стадии «Как вы думаете, что сейчас у них на уме?» они ещё не добрались, но это был лишь вопрос времени.

Сравнения с Соэмом уже поползли, хотя никто не был настолько бестактным, чтобы указать: в том деле обе девочки были мертвы ещё до того, как родители набрали 999. Говорили, что время на исходе, полиция и волонтёры проводят интенсивные поиски в окрестностях. Строили догадки, выступят ли семьи с обращением по телевидению вечером или подождут до следующего дня. Поскольку это была единственная область, в которой они хоть что-то смыслили, им удалось выжать целых десять минут обсуждения медиа-стратегии семьи, прежде чем их прервали новостью о том, что их журналист на месте наконец-то взял интервью у местной жительницы. Ею оказалась женщина со старомодным голосом Би-би-си, которая сказала, что, естественно, все очень шокированы и не ожидали такого в местечке вроде Рашпула.

Новостной цикл перезагрузился в начале часа, и я узнал, что крошечная деревня Рашпул в сонном, сельском Херефордшире стала центром масштабной полицейской операции по поиску двух одиннадцатилетних девочек, лучших подруг — Николь Лейси и Ханны Марстоу, — пропавших уже более сорока восьми часов. Соседи, как сообщалось, в шоке, время на исходе.

Я выключил радио.

Найтингейл советовал свернуть на Оксфорд-Сервисез и ехать через Чиппинг-Нортон и Вустер, но я настроил навигатор на кратчайший маршрут — это значило крюк через Бромсгроув на M42 и M5 и только потом сворачивать у Дройтвича. Внезапно я оказался на веренице узких дорог A-класса, петляющих по долинам и через каменные горбатые мосты, прежде чем замереть к западу от реки Тем. Дальше — ещё более извилистые дороги B-класса через страну настолько фотогенично сельскую, что я почти ожидал встретить за следующим поворотом Бильбо Бэггинса — если б он переселился на «Ниссан Микра».

Многие дороги обступали живые изгороди выше моего роста и такие густые, что временами задевали бока машины. Можно было проехать в полуметре от пропавшего ребёнка и не заметить — особенно если тот лежит тихо и не шевелится.

Навигатор нежно, как ягнёнок, вывел меня на крутой подъём через лесистый хребет, а затем наверх по крутой дороге под названием Килл-Хорс-Лейн. На вершине холма он свёл меня с асфальта на грунтовку, которая пошла ещё выше, с каждым метром откусывая по кусочку от днища моей машины. На повороте я увидел, что дорога ведёт мимо коттеджа, а за ним — круглую башню, этажа в три высотой, с овальным куполом, придававшим ей причудливо барочный силуэт. Навигатор сообщил, что я прибыл. Я остановился и вышел посмотреть.

Воздух был тёплым, неподвижным и пах мелом. Солнце к концу утра припекало достаточно сильно, чтобы над пыльной белой дорогой дрожали марева. Где-то в окрестных деревьях перекликались птицы, а за изгородью раздавался ритмичный, глухой удар. Я закатал рукава и пошёл глянуть, что это.

За изгородью земля понижалась в низину, где среди сада, разбитого неряшливым лоскутом огородов, миниатюрных полиэтиленовых парников и курятников, накрытых сеткой от хищников, притулился двухэтажный кирпичный коттедж. Несмотря на относительно недавнюю постройку, что-то было неладно с линией крыши и расположением окон. Боковая дверь была открыта, за ней виднелся коридор, заваленный грязными чёрными резиновыми сапогами, куртками и прочей уличной утварью. Беспорядок, но не запустение.

Перед коттеджем на открытом пространстве двое белых парней наблюдали за тем, как третий колол дрова. Все трое в хаки-шортах и голые по пояс. Один из них, постарше, в армейской зелёной шляпе, заметил меня и что-то сказал. Остальные обернулись, заслонив глаза от солнца. Старший помахал и зашагал вверх по саду ко мне.

— Доброе утро, — сказал он. Говорил с австралийским акцентом и был куда старше, чем я подумал сначала, — под шестьдесят или даже больше, с худым телом, обтянутым сморщенной кожей. Я гадал, не он ли мой клиент.

— Я ищу Хью Освальда, — сказал я.

— Не по адресу, — кивнул мужчина на странную башню. — Он живёт в этой чёртовой штуке.

Один из младших парней подошёл к нам. Вязь татуировок густо выплескивалась из-под шорт, взбегала по плечам и спускалась по рукам. Никогда не видел такого рисунка — переплетающиеся лианы, цветы и растения, но исполненные с абсолютной точностью, как в ботанических учебниках XIX века, что я видел в библиотеке Фолли. Судя по ярким красным, синим и зелёным тонам, татуировки были свежие. Он кивнул, подойдя.

— Здорово? — спросил он. Не австралиец. Акцент английский, региональный, но незнакомый.

Внизу у коттеджа третий парень взмахнул топором и снова снова принялся рубить.

— Он к Освальду, — сказал старший.

— А, — протянул младший. — Ясно.

У обоих были одинаковые глаза — бледно-выцветшие, синие, как джинсовая ткань, и сходство в линиях челюстей и скулах. Очевидно, близкие родственники — отец и сын, наверное.

— Жарко вам, — заметил старший. — Не хотите стакан воды?

Я вежливо поблагодарил и отказался.

— Не знаете, он дома? — спросил я.

Старший и младший переглянулись. Внизу третий парень опустил топор — трррах — расколол очередное полено.

— Думаю, да, — сказал старший. — В это время года.

— Тогда я лучше пойду, — сказал я.