Читаем Летная семья онлайн бесплатно

ЗИМА

Хоть мама и говорила всем, что мне только шестой год, я думал, что живу на свете давным-давно. Просто у взрослых время другое. Моя бабушка всё вздыхает: «Ох, как время летит!» А где же оно летит, когда оно совсем не двигается! Начинается день утром, и неизвестно, когда вечер настанет. А уж какая зима длинная! Да ещё когда знаешь, что у тебя весной день рождения и тебе исполнится настоящих шесть лет! Это мне исполнится шесть лет. Весной.

А пока зима. На улице мороз, и бабушка опять не пустила меня погулять. Бабушка добрая, но мороза боится больше, чем я. Тогда я протаял на морозном стекле окошечко и стал смотреть.

Весь наш посёлок в снегу. За посёлком – поле, где прошлым летом, словно жёлтое озеро, волнилась рожь. Теперь это поле под снегом.

За полем – хмурый и заснеженный лес. А за полем, там где встаёт утром солнце, – Москва. Там я ещё не бывал, но очень хочу побывать.

Чаще всего я смотрел вниз на другое поле, у подножья холма. Это поле называлось «лётным», так мне папа сказал. А он, конечно, лучше всех знал его, потому что сам был военным лётчиком. И самолёт его, истребитель, стоял на этом поле.

Я много раз просил папу покатать меня на самолёте. Но папа говорил, что я ещё маленький. Вот исполнится мне шесть лет, тогда мне нужно будет прожить ещё два раза по столько, и лётная семья сама примет меня. Я спросил, что такое «лётная семья». Папа подумал и сказал:

Видишь, высоко-высоко самолёт летит? А лётчик в том самолёте мне вроде бы брат. И во всех других самолётах, что летают над нашей большой страной, – мои братья. Все мы – лётная семья!

– Такая большая? – удивился я.

– Она ещё больше! – рассмеялся папа.

И объяснил: и те, кто давно летал, и те, кто будет летать потом, – например, я, когда вырасту и стану лётчиком, – это одна большая семья.

Вот почему я так ждал, когда мне исполнится целых шесть лет. Потому что потом мне будет ещё столько и ещё столько, и я стану настоящим лётчиком. Буду я тогда ходить в кожаном пальто, в унтах и в меховом шлеме с очками.

И кататься на самолёте буду с утра до вечера, весь длинный-длинный день.

ПЕРВЫЙ ПОЛЁТ

Мне купили лыжи. В выходной мы втроём – папа, мама и я – пошли кататься. Я так обрадовался, что даже солнце на улице стало больше. Прямо от нашего дома, взявшись за руки, мы покатились по склону холма. Ехали очень быстро. Мама всё время испуганно вскрикивала. Папа смеялся. А я молчал. Потому что боялся упасть.

А упали все вместе: сначала мама, потом я, потом и папа. Такая куча-мала в снегу получилась! И, оказывается, я совсем не испугался, а даже развеселился.

Тогда папа стал учить нас съезжать с горы. Сам он катался замечательно. И казался мне ещё сильней и смелей, чем всегда. А мама упала два раза, вывалялась в снегу так, что на снеговика стала похожа, и сказала, что с неё достаточно.

Папа стал учить меня одного. И всё удивлялся, какой же я неумелый. Пришлось мне объяснить ему, что лыжи-то мои совсем новые, они ещё не привыкли ко мне. Поэтому и едут всё время не туда, куда я хочу.

Папа рассмеялся и согласился со мной. И он всё учил меня, учил, а я всё падал. Мама рассердилась и сказала, что и мне достаточно. А папа ей ответил, что будущий лётчик должен уметь не только летать, но и падать и вставать. И хоть падать я уже совсем научился и вставал почти сам, я подумал: папа лучше знает, что нужно лётчику. Раз нужно, буду падать и вставать.

Потом папа сделал настоящий трамплин: нагрёб снег в кучу, притоптал его лыжами, разогнался сверху и полетел!

Я даже глазам своим не поверил! А он снова разогнался и снова полетел. Тут и мне захотелось хоть чуть-чуть полетать.

Я тоже взобрался на гору, так же как папа, разогнался и… Что было потом, я не понял – меня словно большой подушкой сзади ударили. Выбрался я из сугроба, рядом папа стоит. Хохочет.

– Нет, сынок, – говорит. – Лыжи – это не самолёт. На лыжах на две точки надо приземляться, а не на три!

Мне и обидно, что я упал, и радостно, что хоть немного, а летел. Папа меня даже поздравил с первым полётом.

Когда шли домой, папа сказал, что весна не за горами. Я посмотрел на поле, на лес, на вершину холма, ничего не понял и спросил, где же весна.

– Рядом! – сказал папа. – Не сегодня-завтра постучится к нам!

А мне стало жалко, что зима уходит: так и не успеют лыжи ко мне привыкнуть!

ВЕСНА

Стало на улице больше солнышка. Побежала с сосулек капель. Снег, ещё совсем недавно пушистый и белый, весь пропитался водой, осел, стал серым и жёстким. Перед нашим домом разлилась огромная лужа. Я сразу понял, что наступила весна.

Лыжи папа убрал, но я не расстроился. Потому что, если весна, то, значит, скоро мой день рождения. И мне будет не шестой год, а полных шесть и даже седьмой. А ещё меня папа научил делать из газеты бумажные кораблики. У меня их уже целая эскадрилья. А может, эскадра? Ну, всё равно – много!

С утра я взял свою эскадру, пошёл на улицу. Весь день пускал кораблики в луже.

Иногда кораблики застревали на мели. Я лез в лужу, снимал их с мели и снова пускал.

Когда я пришёл домой, бабушка посмотрела на меня, заохала, потому что я весь промок. Она раздела меня, уложила в постель, напоила горячим чаем и всё щупала мне лоб. Рука у бабушки была холодная, меня даже знобило от неё.

На другой день я узнал, что заболел. С утра до самой ночи лежал я в постели и расстраивался. Потому что весна пройдёт без меня. И все мои кораблики уплывут. И даже свой день рождения не увижу я из постели.

Но мама меня успокоила. Оказалось, что весна будет долгая, ко дню рождения я ещё десять раз выздоровею. А зачем мне десять раз болеть? Я один-то раз заболел, и то весь расстроился.

Потом я спросил маму, что такое «день рождения». Мама объяснила, что в этот день я родился.

– А как я родился?

Мама засмеялась и ответила:

– На парашюте с облака спустился, я тебя и поймала.

Я почему-то не помнил ни себя на облаке, ни парашюта.

Неужели я до своего рождения был такой смелый? И почему мне ни разу не говорили, что у меня был парашют? И где он теперь?

Я спросил об этом маму.

– Тебя взяла я, – ответила мама. – А парашют твой взял папа.

– Папа тоже с облака прыгать будет? А ты будешь его ловить? Ведь папа большой. И тяжёлый!

– Папа не будет прыгать. У него очень надёжный самолёт. Ну, спи.

Я закрыл глаза. А сам подумал: «Непонятно, почему у меня был самолёт ненадёжный? А может, кто-то хотел проверить, смелый я или нет? Ведь в семью, где папа лётчик, труса не возьмут. Я, наверно, тогда был смелый. Теперь-то с облака я не прыгнул бы. Даже с парашютом».

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Однажды я проснулся и сразу понял – только в такой день мог я родиться. Вся комната была залита солнечным светом. Небо за окнами было голубое-голубое, какое бывает только в праздники. И я побежал на улицу, чтобы всем показаться: вот я, человек, который родился в такой замечательный день. И мне сегодня уже шесть лет, а завтра пойдёт седьмой год.

Но на улице никого не было. И я заскучал. А тут ещё появилась большая белая собака. Она села недалеко от меня и стала смотреть на меня, зевать и облизываться. У собаки была такая огромная пасть и такие большущие белые клыки, что мне стало совсем скучно. Я тихонько ушёл домой.

Бабушка дала мне книжки и сказала* чтобы я ей не мешал. Мне было очень интересно, чем так вкусно пахнет на кухне. Но бабушка меня туда не пускала. Смотрел я, смотрел книжки и уснул.

А когда проснулся, уже пришла мама. Она поздравила меня с днём рождения и вместе с бабушкой стала накрывать на стол. Потом пришли гости, и позже всех папа с дядей Димой. Дядя Дима – папин друг. Он тоже лётчик. Только он такой большой, что я не знаю, как он в самолёте помещается. Дядя Дима, оказывается, не знал про мой день рождения. Он очень расстроился и всё время жалел, что пришёл без подарка. Но зато пообещал подарить мне фонарик.

Бабушка принесла с кухни пирог, а в него были воткнуты свечки. Я очень удивился: ведь свечки не едят. Оказалось, свечки-то из-за меня воткнули – чтоб красиво было и все видели, сколько мне лет. Я сбегал на кухню, взял несколько свечей и хотел их тоже воткнуть в пирог, чтобы лет побольше стало. Но все засмеялись и сказали, что не нужно торопить детство, что это золотая пора!

Пусть она хоть какая золотая, а что ж я, до тыщи лет маленьким буду? Сами-то уже все взрослые!

А потом гости пели. Лучше всех пел дядя Дима. Он пел и спрашивал гостей, почему он не сокол и почему не летает.

Мне было очень смешно его слушать. Потому что я знал: дядя Дима – лётчик, значит, летает. И ещё лётчиков зовут «соколами». Значит, дядя Дима поёт понарошку, притворяется. Но всё равно – красиво.

Когда все расходились, дядя Дима поднял меня к самому потолку.

– Хорошее пополнение готовишь лётной семье! – сказал он папе. – Скоро с нами полетит!

– «Ещё не скоро», – сказал папа, а мама и бабушка промолчали.

– Как же не скоро! – засмеялся дядя Дима. – Ещё столько, полстолько, четверть столько, ещё чуть-чуть – и готов пилот!

Я вырвался из рук дяди Димы, ушёл к отцу и заплакал.

– Ты чего обиделся? – спросил папа.

– А чего он говорит «столько-столько-столько»? Мне всего ещё два раза «по столько»!

Все дружно засмеялись. Смеялись гости, папа, мама, дядя Дима. Даже бабушка смеялась. И мне со всеми стало смешно.

– Небо от тебя не уйдёт, малыш! – сказал дядя Дима— Если решил стать лётчиком, лётная семья ждёт тебя!

Это был лучший подарок мне в день рождения!

ПАРАД

С того дня я уже не забывал о лётной семье. Я всё думал, думал о том времени, когда я, как папа, сяду в самолёт и полечу выше крыши, выше облаков, даже выше неба. Полечу над лётным полем, над нашим посёлком, над Москвой.

Москва была далеко за лесом. Но люди говорили о Москве так, словно она совсем рядом.

Мне нравилось, когда по радио громкий спокойный голос объявлял: «Говорит Москва!». Взрослые внимательно слушали и задумчиво кивали головами. Я старался понять, как это город говорит сразу одним голосом. И догадался: радио собрало много-много голосов в один.

Впервые увидел я Москву в праздник Первого мая.

Мать разбудила меня рано-рано, и мы поехали на парад.

Домов в Москве было много-много. Улицы широкие.

А людей на улицах – никогда не пересчитать!

Было очень обидно, что с нами нет папы, но мама сказала, что его мы обязательно увидим.

Красную площадь я узнал сразу, хотя до этого видел её только в кино. Со всех сторон алели флаги и знамёна. Но папы не было.

Чтобы я хорошо видел парад, мама взяла меня на руки. Ей, наверно, было тяжело, но она не опускала меня на землю. А рядом стоял высокий дядя с девочкой на плече. Девочка одной рукой держалась за его шею, а в другой у неё были разноцветные шары. Шары рвались в небо, и я боялся, что если девочка не станет держаться, то улетит под облака.

Дядя посмотрел на маму, на меня, потом посадил меня на другое своё плечо. Девочка хотела рассердиться, но не успела: на площадь с грохотом въехали зелёные танки, а вверху загудели самолёты.

– Там наш папа! – показала на небо мама.

Я обрадовался, что папа летит над Красной площадью, над нами, смотрел в небо и пытался угадать, в каком самолёте он летит.

– Так ты из лётной семьи? – с уважением спросил меня дядя.

– Ага! – ответил я, а сам всё смотрел и смотрел на самолёты. Впервые я видел столько самолётов. Лётная семья была огромной. Самолёты летели и летели, на крыльях у них были точно такие же красные звёзды, как на башнях Кремля.

ВОЙНА

Мне хотелось стать военным лётчиком – таким, как отец, дядя Дима и дядя Володя. Я старался побыстрее вырасти, но ничего не получалось. Отец говорил, что лётчик должен быть зорким, и я подолгу из-под руки, как научил меня отец, смотрел на летящие самолёты. Я даже на солнце научился смотреть и не щуриться. Ещё отец говорил, что пилот должен быть смелым, и я стал учиться храбрости – уходил далеко от дома, не прятался от грозы.

Я уже давно не боялся оставаться в комнате один, не боялся темноты, но собак побаивался.

Когда во дворе ко мне подбежала собака, я хотел сначала закричать или заплакать, но только тихонько сказал: «Шарик!» Шарик завилял хвостом, потом лизнул меня в нос, потом в щёку и стал бегать вокруг меня. Мне даже стыдно перед ним стало, что я его боялся.

Но мне ещё не верилось, что я совсем смелый.

Утром во двор въехала большая легковая машина. Шофёр вошёл в дом, а я уселся сзади машины на блестящую железку. Мне показалось, что я сижу в самолёте и он вот-вот взлетит.

Мотор загудел, и вся машина тихо затряслась. Я уже хотел слезть с железки, но из-под машины быстро-быстро побежали камни. Мне стало очень страшно.

На повороте машина притормозила, я прыгнул, больно ударился коленками о камни и закричал. Машина сразу остановилась.

Шофёр отнёс меня домой. Перепуганная мать смазала мне разбитые коленки лекарством и забинтовала их. Бабушка охала и уговаривала меня не плакать.

А в квартиру почему-то стали заходить знакомые и незнакомые мне люди. Они о чём-то говорили с матерью. Она неожиданно заплакала. Я подумал, что она плачет из-за меня, тоже очень расстроился и заплакал уже по-настоящему. Но все повторяли одно и то же слово: «война». Я понял, что мама плачет из-за этой «войны», и так обрадовался, что не из-за меня, что успокоился и уснул.

Вечером пришёл отец. Он взглянул на мои бинты и сказал:

– Война только началась, а в лётной семье уже раненые.

Потом сел рядом, и я объяснил ему всё-всё. Папа хмуро сказал, что если я буду так воспитывать в себе смелость, то неизвестно, стану ли я лётчиком, а вот калекой стану обязательно.

Но я хотел стать лётчиком. Поэтому сказал, что больше испытывать свою смелость не буду.

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

С этого воскресенья папа и мама стали бывать дома очень редко и недолго. А бабушка добрая, ничего не запрещала мне, я целыми днями пропадал на улице.

Во дворе взрослые вырыли пруд. Около пруда поставили щит, на него прикрепили лопату, топор и длинную палку с железным крючком на конце. Я помогал их красить. Кисть была тяжёлая, взрослые торопились, поэтому докрасить мне не дали. Но я успел измазаться краской и, когда пришёл домой, то очень испугал бабушку: краска была похожа на кровь, и бабушка подумала, что на этот раз меня и вправду ранили.

В другом конце двора вырыли узкую и длинную яму, положили сверху брёвна, доски, засыпали их землёй, сделали вход.

Получился подземный дом. Там было тихо, темно и страшно, пахло сырым деревом и влажной землёй. Туда я ходить боялся.

А у дома повесили кусок рельсы. Дядя с повязкой на рукаве постучал об рельсу палкой и довольно улыбнулся: звон разносился по всему посёлку.

Я тоже хотел постучать, но дядя так посмотрел на меня, что мне сразу расхотелось звонить.

– По этой рельсе нужно стучать только при пожаре, – объяснил дядя. – Ты знаешь, что такое пожар?

Я признался, что пожарные машины видел, а пожар ещё нет.

– Если дом загорится – это пожар.

– Наш дом? – изумился я. – Зачем?

– Не зачем, а почему, – поправил меня дядя. – Если зажигательная бомба упадёт на дом и дом загорится, нужно звонить в эту рельсу, созывать людей, чтобы они потушили пожар.

– А откуда бомба упадёт? – спросил я.

– С неба, – ответил дядя. – С самолёта.

Я недоверчиво посмотрел на небо, потом на дядю: в небе летал мой папа, и ничего оттуда падать не могло.