Читаем Летят наши годы онлайн бесплатно
Николай Михайлович ПОЧИВАЛИН
ЛЕТЯТ НАШИ ГОДЫ
Роман
1
Когда я выбегаю на перрон, скорый Москва - Ташкент уже смирнехонько стоит на пути.
Мягко постукивая, везет аккуратно уложенные посылки проворный автокар; неестественно крупными шагами носятся от киоска к киоску пассажиры в пижамах, прижимая к груди бутылки с кефиром и жареных куриц в промасленной бумаге; неторопливо плывет красная фуражка дежурного.
Юрка стоит у своего вагона, касаясь ногой огромного рыжего чемодана с накладными ремнями, и разговаривает с молоденькой проводницей. Лица его мне не видно, но это, конечно, Юрка. Высокий, в легком синем плаще, с копной все таких же черных, слегка вьющихся волос.
- Юрка!
Юрка вскрикивает, чемодан отлетает в сторону, и пока мы по-медвежьи обнимаемся, выворачивая друг другу руки, я разглядываю приятеля. По-азиатски загорелое, с желтизной, лицо, тронутые сединой виски, золотые коронки и совершенно прежние - из-под густых бровей - блестящие и темные, как переспелые вишни, глаза. Нет, кроме глаз, неизменными остались еще и добродушнейший курносый нос и широкие, расплывшиеся в улыбке, губы; стоит, кажется, смыть горячей водой этот крепкий, с желтинкой, загар, а с ним морщинки и изморозь на висках, заменить респектабельные коронки на молочные фасолины юношеских зубов, и Юрка снова станет таким, каким я знал его много лет назад.
- Узнал? - смеется Юрка и, так же пытливо оглядев меня, явно деликатничает: - Меняемся, старина, меняемся!...
Несколько минут спустя мы едем в такси; поглядывая по сторонам, Юрка с живым любопытством поторапливает:
- Ну, давай, давай - хвастай, что за Пенза твоя!
Я начинаю с самой высокой ноты: важный промышленный центр, химическое машиностроение, дизели, часы, велосипеды, крупное жилищное строительство... но машина свернула уже с центральной улицы, бегут деревянные домишки с палисадниками. Юрка посмеивается. Чудило такой, он судит по тому, что видит, а я рассказываю, имея в виду не только, какой город сейчас, но каким он был прежде и, главное, каким он должен стать вскоре.
- Нет, ничего город, - лукаво успокаивает Юрий. - -4 Правда, ничего!..
...Вот так, дорогие мои, погожим июльским утром встретил я своего приятеля, с которым закончили в 1939 году среднюю школу в городе Кузнецке, неподалеку от Пензы, и с тех пор ни разу не виделись. И сразу хочу предупредить, что моя повесть - всего-навсего простой, почти документальный рассказ об этой встрече и о других встречах, которые она вызвала. Рассказ о наших сверстниках, которых время свело когда-то под крышей 10-го класса "А" и затем разбросало по разным концам страны. Рассказ без добавлений и приукрашиваний - с хорошим и плохим, с большим и малым, с веселым и грустным, как все это испокон веков собирается под одним сводом, имя которому - жизнь...
Но продолжу по порядку.
Я несколько раз щелкаю в прихожей выключателем - он у нас что-то капризничает, Юрий знакомится с моими домочадцами, снимает плащ. В коричневом хорошо сшитом костюме, в белой сорочке и коричневом - в тон костюму - галстуке он кажется сейчас еще крупнее.
- Проходи, проходи, - тяну я его за руку.
- Подожди. - Юрка щелкает выключателем раз, другой, хмыкает. Хозяин! Давай отвертку.
- Да брось ты, идем.
- Давай, говорю, отвертку.
Повесив пиджак, Юрка поддергивает рукава сорочки, ловко вывинчивает шурупы.
- И не стыдно? - шепотом корит меня жена. - Безрукий совсем...
- Теперь порядок, - удовлетворенно объявляет Юрка; свет в прихожей дважды подряд загорается и гаснет.
Потом мы обедаем и, обманывая самих себя, шумно пьем коньяк, на две трети разбавленный минеральной водой: оба мы сердечники; Юрий отказался и от табака и сейчас украдкой втягивает широкими ноздрями жидкий дымок фильтрованных сигарет.
Ты хоть расскажи, где работаешь, кем, кто ты? - прошу я.
- Хм, сложный вопрос. Как бы тебе на него лучше ответить? - Юрка пытливо глядит на меня. - Работаю главным конструктором. Довольно далеко отсюда... Делаем вещи, которые, говоря фигурально, помогают тебе спокойно писать... - Словно извиняясь, приятель разводит рукой. - Все, дружище.
- Ну и шут с тобой! - как можно равнодушнее говорю я, в душе определенно досадуя: это всегда так заманчиво узнать о том, чего знать не полагается.
Все это, так сказать, подступы к главному разговору, который мы, не сговариваясь, приберегаем под конец.
- Выкладывай, кого из наших встречал? - спрашивает Юрий.
И вот мы отправляемся в увлекательное путешествие по собственной юности, с завидной легкостью пробегая туда и обратно по светлым мостам протяженностью в двадцать лет. Худощавые, подвижные, озорные, мы стоим у черной классной доски, танцуем старинные вальсы на новогоднем вечере, азартно спорим на комсомольских собраниях, а потом, взявшись за руки, всем десятым "А" идем бродить по ночному Кузнецку. Украдкой касаемся теплых локотков наших юных подружек, которые никогда не станут нашими женами; струятся в майском небе загадочные звезды, звенят в гулком весеннем воздухе незримые крылья наших помыслов и надежд...
- Стоп, стоп! - останавливается Юрий. - Фотография цела?
- Что за дурацкий вопрос! Конечно.
- Тащи сюда.
Отодвинув закуски и рюмки, мы кладем на стол большую, пожелтевшую по краям фотографию и, стукаясь лбами, начинаем разглядывать ее.
Фотограф расставил нас в четыре яруса. Позади стоят самые рослые ребята, в том числе и Юрий - гвардия нашего класса; затем - пониже, середнячок, в котором нахожусь и я, остроскулый, близоруко прищурившийся (фотографироваться в очках казалось стыдно), до смешного непохожий на нынешнего. В третьем ряду сидят педагоги, а еще ниже в самых непринужденных позах устроились девчата.
С теплым чувством разглядываем мы лица друзей, с которыми проучились десять лет и с которыми буйно планировали свое будущее. Ну, что же! Времени свойственно многое переиначивать по-своему; не у всех у нас жизнь сложилась так, как думалось, хотелось, иных уже и вовсе кет на свете, хотя нам, живым, только-только стукнуло по сорок. Особенно поредел наш гвардейский ряд...
Юрий всклень наливает две рюмки коньяку, поднимается.
- Давай, дружище, неразбавленного.
Выпив, Юрка отламывает половину таблетки валидола и, посасывая ее. задумчиво говорит:
- Валька Тетерев, Шура Борзов... Какие ребята были!
В белых рубашках с открытым воротом, чубатые и длинношеие, они стоят на фотографии рядом, и я никогда не поверю, что их нет. Страна наша огромная, не обойти, не объехать ее всю - просто живут они где-то очень далеко, также вспоминают нас, живых, и только по нелепой случайности не встретились мы за эти двадцать с лишним лет...
- А помнишь, - спрашивает Юрий. - "Рычаг второго рода, на нем два урода"?
- Что это?
- Шура Борзов нарисовал карикатуру, а ты подписал. Между прочим, одним из этих уродов, что на рычаге болтались, был я.
- Не помню, - честно признаюсь я.
- Ты кое-что и поважнее забыл, - говорит Юрий, только что полные улыбки глаза его смотрят на меня с любопытством.
- Например?
- Например, забыл о том, что на выпускном вечере пообещал написать книжку о нашем классе.
- Ну да?!
- Вот тебе и ну да! Поклялся еще.
- Что ж тут скажешь - самонадеянный я, выходит, мальчишка был.
- Тогда наверно, а сейчас бы вроде мог.
Юрка глядит на меня в упор. Я понимаю, что все это говорится уже всерьез, начинаю сердиться.
- Да ты представляешь, как это трудно?
- Догадываюсь.
- Догадываешься!.. Один в Москве, другой в АлмаАте, третий вообще черт знает где! Как всех повидать?
- Пиши, узнавай, езди, - невозмутимо отвечает Юрка. - В этом твое дело и состоит, так я понимаю.
- А многих уже и нет.
- И об этом нужно написать.
- У тебя, я вижу, на все готов ответ. Как по полочкам раскладываешь!
- Да не злись ты, - примиряюще улыбается Юрий, и снова какое-то неуловимое движение черных ресниц сгоняет с глаз улыбку. - Дело, конечно, хозяйское, я ведь просто так.
- Да и я ничего.
- Не подумай только, будто я про такую книгу потому говорю, что о ребятах прочесть хочется. Или о себе, допустим. Чепуха это, конечно. Ну, хорош наш класс был, и слава богу. Ты на это шире посмотри, и знаешь, что получится? Ого-го, получится!...
Юрий встает из-за стола, начинает ходить по комнате.
- . Я вот к тебе ехал, времени много. Валялся и размышлял. А получается вот что. В нашем-то классе, как в капле воды, - судьба нашего поколения. Вот в чем штука! Ты подумай: мальчишками ушли на войну, юность на войне прошла. Вернулись - доучивались, работали. Всего повидали. Поседели, свои ребята уже комсомольцы. А мы - в строю! Самые работники, в самой силе! Люди рожденья двадцатых годов - это, брат, тема!
- Трудная она, эта твоя тема.
- Сказал тоже! А легкое и без нас с тобой сделают.
Юрий останавливается у книжного шкафа, разглядывает корешки подписных изданий.
- Показал бы свои книги. Последние у меня есть, по ним тебя и разыскал. А прежних нет.
- Прежние и смотреть нечего.
- Ладно, старина, ладно, - смеется Юрий. - Не бурчи.
Он дотрагивается до ключа. Скрипнув, дверка шкафа раскрывается сама.
- Замок не работает?
- А шут его знает, кажется, нет.
Юрка осматривает дверку, недовольно крутит головой.
- Паз опустился. Тащи молоток и стамеску.
- Слушай, - прошу я, - не убивай ты меня своим трудолюбием.
- Дело не в трудолюбии, просто не люблю, когда непорядок. Давай молоток и стамеску.
- Да нет у меня ни молотка, ни стамески!
- Как же ты живешь? - впервые изумляется Юрка. - А гвозди чем заколачиваешь?
- Чем? Пестиком вон от ступы.
- Давай тогда пестик и отвертку.
Юрка вставляет в паз отвертку, потихоньку бьет по ней чугунным пестиком.
- Все.
Ключ в самом деле поворачивается теперь легко и беззвучно.
Юрка копается в книжках, откладывая некоторые отдельно на стул, приговаривает:
- А этой вот у меня нет. Как увижу твою новую книжку, раскрою, ну, думаю, про наших ребят, хоть немножко там. И - нет, нет...
- Опять заводишь?
- Не буду, не буду, - дурашливо пугается Юрка и, забыв обо мне, шелестит страницами.
Вот чертушка лобастый! Я только что закончил новую работу, мысленно готовился к длительному отдыху, так нет же - растревожил! Теперь мучайся, просыпайся и ложись с одной мыслью, накуривайся до обалдения, и ничего, может, не получится. К черту, не буду!.. А интересно, мог бы я что-нибудь написать о Юрке? Вон он сидит перед книжным шкафом на корточках коричневый галстук почти касается пола, - крупными, как у кузнеца, руками перекидывает страницы. Мог бы, наверно... В глаза снова бросается седина на его висках, загорелая, с желтинкой, кожа, и горячая волна нежности обдает сердце.
Славный ты человек, дружище мой дорогой! Как глупо, что мы так редко видимся, хотя в нашей быстротекущей жизни жить бы надо если не рядом, то вблизи хотя бы!..
Так мне хочется сказать Юрке, добавить еще какието хорошие, ласковые слова, но вместо этого я грубовато говорю:
- Ладно, закрывай библиотеку. Пойдем на воздух, побродим.
Возвращаемся мы затемно.
Во дворе пусто, золотятся окна на всех трех этажах нашего дома, тихонько шелестят разросшиеся по забору вьюны.
- Давай на лавочке посидим, - предлагает Юрий. - Уходились, ноги гудят.
- Давай.
- Слушай, - после некоторого молчания говорит Юрка, - я ведь тебе только о личном могу рассказать. Сам понимаешь.
- Конечно. А критики меня потом долбанут. Мелкая тема, копание...
- Разве книги для одних критиков пишутся?
- Смотри, какие ты все правильные вещи говоришь!
- Сорок лет, пора что-то и правильное говорить.
- Опять верно.
- Да ну тебя! - отмахивается Юрий и неуверенно спрашивает: - Слушай, а может, правда, не надо этого ничего, а? Я ведь так это, вообще, а ты сразу быка за рога.
- Нет уж, батенька, выкладывай, - мстительно говорю я. - Понимаешь, судьба поколения, важная тема. Не могу!
- Ты уж если правда писать будешь, так хоть фамилию измени. Назови, допустим, Васиным. Похоже, кто знает - поймет, а другим неважно. Ладно?
Юрка говорит неуверенно, просительно; полностью удовлетворенный, я великодушно соглашаюсь:
- Ладно. Васин так Васин.
- Ну вот, - облегченно вздыхает Юрий и замолкает, глядя, как по синему, лиловеющему на горизонте небу скатывается, догорая, звезда.
ВЕЧНА, КАК ЮНОСТЬ
- Ты как к Зойке относился? - проводив взглядом закатившуюся звезду, спрашивает Юрий.
- К Зойке? - вопрос повергает меня в изумление.
При чем Зойка? Да еще как я к ней относился? По-моему, никак. Один раз, когда мы все сидели в Пионерском парке, я побежал за ней, собираясь отплатить за что-то, догнал и, чтобы не вырвалась, крепко обхватил ее. Гибкая, как тростинка, Зойка каким-то неуловимым движением крутнулась в моих руках, ее зеленоватые глаза, большие и дразнящие, оказались у моих глаз.
- И что дальше? - спросила Зойка, ее маленькие пунцовые губы смеялись.
- Что дальше? Дальше ничего, - сконфуженно забормотал я и немедленно выпустил ее.
Зойка бросила на меня непонятный взгляд, поправила белую кофточку и неторопливо двинулась к беседке - высокая, длинноногая, с черной косой и такая тонкая в талин, что ее без труда можно было обхватить растопыренными пальцами.
- Никак я к ней не относился, - отвечаю я Юрке. - Л звал ее Змейкой.
- А я - Заикой, - дрогнувшим голосом говорит Юрий. - Видишь, две-три буквы, а разница большая...
- Подожди, подожди, да ведь тебе Маруся Климова нравилась?
- Ошибаешься. Это ты так по ревности считал, - усмехается Юрка, и снова голос его наполняется теплотой. - А я Зайку всегда любил. Помнишь, какая она красивая была?
- Змейка красивая? - в некотором замешательстве переспрашиваю я, и странно, что четко возникший з воображении образ стройной большеглазой девушки с белой стрункой пробора на голове и маленьким смеющимся ртом претерпевает через два десятилетня молниеносную перооценку. - Да, пожалуй...
- Очень красивая! - Юрка вздыхает. - Я ее поэтому и боялся. Думаю: что я рядом с ней?.. Ты помнишь, как она играла?
- Еще бы, хорошо помню.
- Выйдет на сцепу, только дотронется до клавиш, и вроде никого, кроме ее и рояля, больше и нет. А я сижу где-нибудь в уголочке, любуюсь и чувствую, каким сильным становлюсь. Вот, думаю, сейчас выбегу, схвачу ее вместе с роялем в охапку и унесу, куда глаза глядят!
Потом опомнюсь, вздрогну - не вслух ли уж думаю - и прямо в пот меня от страха. Ей ведь какую будущность обещали!..
- Где она сейчас, интересно? О ней вот я ничего не слышал.
- В Одессе, в музыкальном преподает. Консерваторию так и не кончила.
- А ты откуда знаешь?
