Читаем Лесные узоры онлайн бесплатно

В жизни каждого молодого человека бывает период, когда он должен определить для себя главную задачу: кем быть, где быть. Подобно витязю, остановившемуся перед камнем на распутье, приходится думать, какой дорогой и куда идти.

Один уже подшил белый подворотничок к форме и готовится в долгосрочный отпуск, и перед ним стоит вопрос, ехать ли туда, откуда призван был в армию, или остаться в крае, где служил? Другой сдает государственные экзамены и тоже в раздумье: ехать ли куда пошлют или просить назначения в определенное место? И опять же — куда проситься? Третий просто хочет найти себе место, где нужны его руки, где найдется занятие для души. Ведь не дело молодому человеку оставаться до зрелых лет под крылышком у родителей. Разве не жаждет молодая душа самостоятельности, не стремится к простору? Так не лучше ли остаться там, где найдется работа и место каждому по его способностям и вкусу, где его будет окружать неповторимая по своему многообразию природа.

Возьмите Амур. Какие реки могут поспорить по красоте и величию с могучим Амуром, местами больше напоминающим море, чем реку? Когда сияет над ним ласковое солнце (а по количеству солнечных дней Приамурье ни у кого не вызовет нареканий), Амур спокойно нежится под голубым бездонным небом, и множество чаек, как белая накипь, как пена, сбитая у заломов на горных реках, отдыхает на его груди. За призрачной каймой тальников, млеющих в мареве жарких испарений, встают на берегу белые громады жилых кварталов нового города.

Новые, голубые от солнца и света и прозрачного чистого воздуха города — это не только Амурск, Солнечный и Комсомольск, но и Хабаровск. Хоть и перевалило ему за сотню лет от роду, но строится он такими темпами, так энергично, что кажется нашим ровесником.

Зимой тебя здесь ждет не только работа на заводе, на стройке или в учреждении, но и учеба в вечерней школе, техникуме или в заочном институте. Здесь просторно тем, кто ищет размаха, кто смел и деятелен, кто ищет применения своим творческим силам. Здесь легче найти себе дело по душе, обрести специальность, получить образование, сказать свое слово в науке или искусстве. Недаром людей инициативных, целеустремленных, любящих живое дело и проживших здесь несколько лет, калачом не выманишь с Дальнего Востока. А разве тебе, молодой человек, не хочется оставить благородный след на земле, которая ждет творца-созидателя?

А летом, после работы, когда раскаленное солнце устало опустится за дальние сопки, что громоздятся у горизонта, как застывшие прибойные волны, выйдешь ты подышать свежестью речной прохлады и послушать, о чем шепчутся волны, позлащенные светом вечерней зари. Может, именно здесь, в этот тихий вечер, каких так много бывает на Амуре, споет тебе песню любви подруга жизни. Тогда долгие годы будете вы вспоминать, как шептались у ваших ног речные струи и как хороши были звезды над Амуром.

Тем, кого манят к себе тайга и голубые сойки, кто хочет увидеть природу в первозданной своей свежести и отведать вкус прозрачной ключевой воды, чистой как слеза и холодной как лед, кто хочет пройтись по мшистым сумрачным ельникам, кто хочет услышать, как грозно шумят горные реки на перекатах и у заломов, а может, и промчаться по такой реке на надувной лодке, тот может пойти с геологами. Своими ногами вы лучше измерите бескрайность таежных просторов, увидите при этом, как рдеют от брусники склоны сопок, услышите, как посвистывают в зарослях рябчики, может, далее испытаете радостный испуг, когда из-под самых ног с шумом взлетит глухарь.

Не бойтесь Севера. В северных районах края народ живет такой же полнокровной жизнью, как и вблизи Москвы, с той лишь разницей, что там люди работают в более благоприятных природных условиях, чем здесь. Там выращивают яблоки и огурцы, здесь — северных оленей и темно-шелковистых норок. По первому снегу сотни охотников выезжают в тайгу за мягким золотом — за соболем, норкой, белкой, выдрой.

Районы края не похожи один на другой ни обликом, ни экономикой. В одних главным занятием является оленеводство и охота, в других — добыча цветных металлов и лесопереработка, в третьих — сельское хозяйство. И почти во всех районах есть леспромхозы, ибо Хабаровский край славен лесами.

Быть на земле хозяином-тружеником, а не пустым прожигателем жизни — разве не благородная цель для молодого человека?

Уже который пятилетний план развития народного хозяйства страны предусматривает вложение львиной доли бюджета в развитие производительных сил восточных районов страны, в том числе и нашего орденоносного края. Разве не говорит это о том, что именно здесь проходит передний край борьбы за построение коммунизма в нашей стране? Где же быть молодежи, как не на передовой!

Все, что только пожелаешь, — строить БАМ и возводить новые города, добывать уголь, руды, промывать золото, рубить лес, ловить зверя и рыбу, разводить скот и птицу, выращивать сады, зерно, овощи, сою, сплачивать лес в морские сигары, водить теплоходы, поезда и самолеты, делать умные машины, — все, к чему тебя только манит, ты найдешь в нашем обширном и интересном крае. Жизнь края по-настоящему только и началась после Великой Октябрьской революции. Но и до нее он манил к себе людей смелых, энергичных, с крылатой мечтой в сердце. Сюда шли землепроходцы-первооткрыватели, ученые и пахари вольных земель. Здесь, на краю нашей Отчизны, в боях с врагами выросла плеяда выдающихся полководцев, прославивший силу советского оружия и доблесть советского солдата.

Но история — это не дань прошлому, а та благотворная почва, на которой расцветает жизнь последующих поколений. Ныне ее творят тысячи лучших представителей рабочего класса, колхозного крестьянства и интеллигенции, в рядах которых найдется и тебе место, молодой читатель. Возможно, что на первых шагах придется трудно, коснутся заботы — не унывай. Трудности приходят и остаются позади, но они имеют еще одно свойство — обогащать и закалять людей мужественных.

Многое можно рассказывать о нашем крае, но лучше всего увидеть его красоту и величие своими глазами. Вот почему я обращаюсь к вам, молодые читатели, — оставайтесь в нашем крае, приезжайте сюда, в край молодости и романтики, где больше нехоженых троп, где ближе к человеку природа, где кипучее жизнь!

В этой книжке я предлагаю вам свои небольшие новеллы и очерки, написанные по первому впечатлению от близкого общения с родной для меня природой Приамурья.

А в т о р

Весной, когда после долгих зимних холодов налетят вдруг теплые ветры с юга, лес шумит по-особенному. Еще стволы, сучья не оттаяли, еще корни спят в мерзлоте под глубоким снеговым покровом и их не коснулось теплое дыхание весны, а ветер уже треплет, мотает дерево, как старая сварливая жена пьяницу мужа за космы: да проснись же наконец, за работу пора…

Хорошо в такое время посидеть где-нибудь в затишке среди частого березника, на солнцепеке, облюбовав для этого пенек или валежину, и побыть наедине с весной.

Чистые, фарфоровой белизны, прямоствольные березы образуют вверху живую ажурную вязь ветвей, рассеченную коричневыми штрихами ниспадающих тонких и гибких веточек, уже оттаявших для жизни. Вязь живую, потому что вверху с победным торжествующим гулом катится могучий поток ветра, колышет деревья, и макушки их ходят живыми волнами, напоминая чем-то и накат воды на неприступный берег, и трепещущие, рвущиеся вдаль паруса кораблей, непонятно почему поставленных на вечный прикол.

Смотришь снизу и поражаешься, с какой настойчивостью старается весна пробудить все живое, освободить природу от зимнего оцепенения. При этом я каждый раз вспоминаю, как будили меня после тяжелой операции: вот так же трепали по щекам, вертели мне голову, стараясь вырвать из-под власти клейкого наркоза. Наверное, столь же мучительно пробуждение каждой березки, мучительно от ожогов и морозобойных трещин, от того, что придется долго залечивать раны, нанесенные за зиму. Но это муки обновления. В них — мужество природы, пробуждающейся для продолжения жизни.

Бывает, что над вами по голубой, глубокой, как терракотова бездна, лазури неба вдруг косо промчится коршун с распластанными крыльями: он тоже вестник весны. Или посреди шума вдруг услышите, как простучит по сушине дятел, или на валежине покажется обманутый вашей неподвижностью полосатый зверушка — бурундук. Поверьте, ему тоже очень не хотелось просыпаться, он взъерошен, болен и еще не пришел в себя. Но это тоже гость весны.

Глядишь на эти мимолетные картинки, и все воспринимается, как свершение важнейшего таинства, и в душе тоже происходит обновление. Только за эти краткие мгновения единения с матерью-природой, такие чудодейственные, стоит навестить лес ранней весною.

С победным гулом катится над лесом ветер, раскачивая высокие деревья…

Вчера брызнул веселый дождик, прибил пыль на дорогах. Новый денек выдался ясный. Умеренный ветерок доносит аж в поселок лесные запахи. В легкой дымке синеют сопки. В мареве испарений дрожат и переливаются контуры близкого леса. Только вчера он был еще темным, коричневато-серым, со светлыми пятнами осиновых зарослей. Одной теплой ночи после дождя оказалось достаточно, чтобы он напитался живыми соками; заметно позеленели, будто окутались туманом, березки, и осины уже не серые, а желтоватые, с заметной краснотой, и по низинам обозначились светлые клубочки ив.

Мне чего-то не хватает, я не могу усидеть на месте, а чего не хватает — не пойму. Взялся читать — не то. Пошел принес воды, кое-что сделал по хозяйству — опять не то. Наконец — понял. Меня тянет в лес, давно уже не наведывался туда, да и живописью не занимался; в самый раз написать весенний этюд. Достал свой ящик с принадлежностями, соскоблил с палитры засохшие прошлогодние краски, смазал ее маслицем. Заблестела она, стала золотистой, посмотреть любо. По правде, так на весенний этюд и выходить надо, как на праздник, чтоб и кисти и палитра были чистенькие, да и на душе светло. Долго искал холстики, которые еще в прошлом году наготовил и заложил подальше, чтоб потом «поближе взять», да оказалось наоборот…

Зонт и мольберт стояли на прежнем месте, за умывальником, куда их сунула жена, чтоб не мешались под руками. Зонт у меня самодельный, большой, около двух метров в диаметре, и не черный, а сшит из простыней. Заметный зонт.

Связав зонт и мольберт вместе, перекинул их через плечо, взял в руки этюдник — и за порог. Не успел переступить — бежит сынишка:

— Папа, и я с тобой!

— Нет, сынок, я пойду далеко-далеко, аж до самых синих сопок. Ты туда не дойдешь, устанешь.

— Пап, а пап… А что ты мне принесешь?

— Вырежу тебе хорошее ореховое удилище, и тогда пойдем с тобой рыбачить.

— Пап… и цветов. Ладно?

— Что за вопрос! Конечно.

Почему так весело идти, когда в руках этюдник? Шагается легко, даже тяжести зонта и мольберта не чувствуется. И народ сегодня какой-то веселый, чего-то все улыбаются, на меня глядя. Может, по случаю воскресенья? Потом догадался — это я сам иду с улыбкой до ушей, а на меня глядя, и другим смешно. Но ведь я иначе и не могу, сегодня настоящий весенний денек выдался, как же не радоваться!

Иду, разглядываю все, что на пути попадается, через пальцы, сложенные окошечком, посматриваю, хорошее место отыскиваю, такое, чтобы сразу тронуло сердце, захватило дух от красоты и водило моей рукой, пока буду писать этюд.

Из-за кустарников, с поля, колечками вылетает сизый дымок. Оказалось, на пашне трактор пыхтит, тянет плуг и две спаренные бороны. Земля за ним остается черная, комковатая и поблескивает, будто маслянистая.

Это, пожалуй, хороший мотив, весенний. Пашня, трактор, а за ним темная вспаханная полоса и такие голубые дали.

Остановился, прикинул на глазок, подумал и… пошел дальше. Ну зачем я стану в такой день писать серый от пыли трактор и черного тракториста? Если трактор пройдет вблизи, то весь мой этюд засыплет пылью. К тому же, пашут не только весной, но и в конце лета, под яровые. Значит, не то. И я пошел по какой-то полевой дорожке. Люблю я такие дорожки, они всегда приведут неведомо куда.

На этот раз дорожка привела меня к большому фруктовому саду. Зелеными рядками стоят на грядках кусты смородины, за ними видны еще голые прутья малинника. Влево большой массив под грушами и яблонями. Деревца подрезаны, побелены и стоят, как школьницы в белых фартучках, выстроившиеся на линейке. Когда сад зацветет, оденется в белую кипень, вот тогда он будет интересен, а пока… Постояв, я пошел дальше.

Тропка обогнула сад и привела меня в рощицу. Под ногами шуршит опавшая бурая листва, ковром устилающая землю. Светятся молочно-белые стволы березок, золотятся пронизанные лучами комочки соцветий на иве, развертывает клейкие пахучие лепестки тополь. Вся роща кажется окутанной зеленым туманом. Иду, дышу лесным ароматом, любуюсь и не замечаю, что тропка кончилась. Передо мной серый частокол изгороди и за ней — пасека.

Как тихо в этой маленькой заповедной рощице, как чудесно греет солнышко, до чего прозрачно голубое небо над вершинами этих березок, лип, молодые осинок и дубков! Сел я на пенек, сложил с плеча поклажу, щурю глаза, отыскивая кусочек покрасивей. Да как его отыщешь, если повсюду прелестно.

Черная ворона пролетела над березой, черная, как хлопья сажи над пожарищем. Торопится куда-то. Белобокая сорока летит с прутиком в клюве: хозяйственная птица.

«Сорока-белобока кашку варила, — взбрело мне на ум. — Этому дала, этому дала, а ты маленький, неудаленький, сходи по водичку. Тут мох, тут болото, тут криничка, а тут холодная, холодная водичка…»

Был ли на Руси хоть один младенец, не смеявшийся, когда вслед за этими словами его щекотали под мышками?

Сорока положила хворостинку в большое темное гнездо, свитое в развилке большой березы, и улетела.

Меня неотразимо потянуло написать кусочек глубокого голубого неба, сверкающую белизну березы и темное гнездо меж ветвей. Пока я готовил место, расставлял зонт, выдавливал на палитру необходимые краски, из-за сопок приплыли рыхлые, как туман, облака, закрыли небо над березой. Они мчались быстро, и солнышко то скрывалось за ними, то показывалось. Сверкающая белизна березы сменялась прозрачным сиреневым тоном, и береза становилась то светлей, то темней облачного неба.