Читаем Лесные диковины онлайн бесплатно

С малых лет разнообразие, красочность и движение

окружающего мира захватывали мое внимание.

С малых лет неудержимо хотелось запечатлевать,

рисовать все видимое, слышимое и воображаемое.

Рисовать я начал очень рано и с таким рвением, что

заботливая мама едва поспевала снабжать меня бумагой

и карандашами.

Прохожие часто наблюдали, как мальчик лет семи, в

холщовой рубашке с вышивкой на груди и на рукавах,

сидит где-нибудь на поляне и рисует прямо с натуры

пасущуюся стреноженную лошадь, терпеливо преодолевая

неудачи, по нескольку раз повторяя все сначала.

Я также часто рисовал что-нибудь сказочное. По

вечерам мама читала нам, детям, русские сказки из сборника

Афанасьева. И, хотя этот сборник был для взрослых, хотя

в нем не было совсем картинок, все-таки он был любимой

моей книгой — ведь в нем было столько интереснейших

сказок, страшных, веселых и трогательных приключений,

рождавших целый мир самых необыкновенных

зрительных представлений.

Я часто раскладывал свои рисунки на кровати и

подолгу рассматривал их. Порой они заменяли мне

игрушки. Тут были и фигуры лошадей в разных положениях, и

простые пейзажи задворок, и сказочные приключения

различных героев или животных.

Однажды мама купила мне перочинный ножик с

блестящей перламутровой ручкой. Я быстро научился

владеть им. Но не только чинка карандашей увлекала меня.

Няня растапливала печь лучинами. Она брала ровное

сухое полено с лежанки и косарем щепала его. Вот тут-то

и являлся я со своим перочинным ножом. Выпросив у

няни несколько ровных лучин, я садился на ее старенький

сундук, обитый вычурными вырезками из железа,

вынимал нож и с вдохновением начинал им «действовать».

Лучины великолепно пахли древесиной. Стругая, я

изредка с наслаждением прикладывал их к носу и вдыхал

пряный, свежий аромат.

Моя первая работа была несложна. Я еще не знал, что

можно делать из дерева. С увлечением «отмахивая»

стружку за стружкой, я любовался ровным

золотисто-розовым срезом дерева, и оно казалось мне каким-то

особым, дорогим материалом. Так я истреблял нянины

лучины в изрядном количестве, приучаясь постепенно владеть

перочинным ножом. С тех пор он стал моим другом.

Особенно много работы ему было летом.

Но я не срезал сучья деревьев (что, кстати сказать,

запрещали мне старшие), а довольствовался хворостом

или сучками ветровала.

Как-то раз, не послушавшись маму, я начал резать

ствол молодой

осинки, затевая что-то

из него смастерить.

Вдруг я заметил на

месте надреза

мелкие прозрачные

капельки. Это был

древесный сок. Мне

показалось, что

деревце плачет

горькими слезами, и так жалко стало осинку, что я сразу же поднял срезанную кору,

посадил ее на прежнее место и старательно обмотал длинной травинкой,

решив впредь никогда не причинять «боль» живым деревьям.

Вырезал я в то время узорные тросточки, стрелы для лука, кинжалы с

замысловатыми ручками; пытался делать и простые фигурки.

На улице Станиславского (бывший Леонтьевский

переулок) помещается Музей кустарных изделий. Мама

иногда водила меня туда.

Музей был полон всевозможных изделий кустарей —

это была настоящая кладовая народного искусства. Мне

особенно запомнились работы резчиков. Они были

представлены очень широко и разнообразно. Тут были и

бытовые сценки, и герои народных сказок, тройки с санями,

шестерки со старинными каретами, сцены из сказок и

басен.

Хотя в музее было

много и других

игрушек — раскрашенных

кукол, лошадей и коров,

которые были сделаны

так тщательно, что

выглядели как живые,— но

изделия резчиков, по каким-то неведомым мне тогда качествам,

казались самыми интересными, самыми привлекательными.

Посещение музея оставило во мне неизгладимый след и заложило

прочную основу для дальнейших увлечений уже на всю жизнь.

Лет тринадцати я начал вырезать из дерева целые игрушки. Но это

увлечение, как ни было сильно, все-таки являлось лишь дополнением

к моему основному и постоянному делу — рисованию.

Иногда я по нескольку лет не касался дерева, продолжая, впрочем,

нежно любить ласковый шелест листвы, шум хвои, рисунок древесных

стволов и крон.

Помню, еще в детстве, как-то утром, проснувшись

после переезда в деревню, я засмотрелся на сосновые доски

потолка, заинтересовался ими, и уже вскоре они стали

для меня постоянным занимательным зрелищем в

утренние часы, когда я еще лежал в постели.

На ровной, гладкоструганной поверхности были

отчетливо видны сложные и разнообразные рисунки слоев

дерева и срезов сучков. В этих рисунках я находил морские

и речные берега, горы, облака, замысловатые сказочные

существа.

Все переливалось, играло розовато-золотистыми и

охристо-красноватыми оттенками.

Рассматривать потолок мне отнюдь не надоедало, так

как каждый раз я видел что-нибудь новое в древесных

картинах.

Игра детской фантазии не имеет границ. Зимой, когда

на дворе начинали похаживать первые морозцы, за ночь

происходило чудо: окна нашего дома неузнаваемо

преображались. Стекла были искусно разрисованы

тончайшими искрящимися кружевами и узорами с изображением

фантастических цветов, павлиньих перьев, папоротников

и мхов. Когда холодное утреннее солнце светило в окна,

узоры сверкали тысячами мельчайших кристалликов.

Я подолгу как зачарованный простаивал у окна,

рассматривая это чудо. Затем переходил к другому, где все узоры

были уже совершенно иными.

Рождались неосознанные вопросы: «Откуда эти

узоры? Вчера вечером их не было... Кто смог создать такую

красоту? Ведь на кружевах узоры куда хуже...»

На мои расспросы и мама и бабушка, словно

сговорившись, отвечали, что это проделки деда-мороза. И я

представлял себе его каким-то сказочным великаном, по

ночам разрисовывающим своим чудодейственным само-

писным карандашом окна домов.

В прошлую зиму мне снова пришлось поразиться

такому «дед-морозовскому» искусству.

— Папа! — окликнула меня дочь. — Посмотри, что

делается на окне.

Действительно, узоры на стекле были совершенно

необыкновенные. В них ясно были заметны очертания семьи

оленей. Я тут же зарисовал их, стараясь передать всё

абсолютно точно.

А кто не знает игру природы в формах облаков! Я

никогда не мог пройти равнодушно мимо этих

кратковременных небесных явлений. Приходилось наблюдать

картины поистине чудесные. Часто я жалел, что нет под рукой

блокнота с карандашом или фотоаппарата. Особенно мне

запомнилось одно сказочно красивое зрелище.

В природе стояло полное безветрие. На фоне синих

небесных просторов почти на полнеба возвышалось

огромное, вычурно клубящееся облако, освещенное в упор

розоватыми лучами предвечернего солнца. Казалось, оно

застыло в полной неподвижности.

Заглядевшись на облако, я вдруг ясно увидел

изображение двух гигантских борющихся фигур. Один гигант

уже поверг другого на колени. Схватив его правой рукой

за волосы, левой он приготовился отсечь мечом голову

своему врагу.

Вся эта сложная воздушно-скульптурная группа

отражалась в неподвижной синеве днепровских вод. Это было

чарующее и грозное видение. Но вот руки

богатыря-победителя стали расплываться, и уже через некоторое время

в небе не осталось и следа от этого необыкновенного

воздушного монумента. Эти живые картины случайных

расположений облаков мгновенны. Бывает, что любоваться

ими можно лишь в течение нескольких секунд.

Но есть подобная игра природы, которую постоянно

использует человек. Такое природное «искусство» нередко

встречается в мраморе, в яшме и других горных породах.

Мрамор иногда используется в архитектуре для

облицовки стен. Многие станции Московского метро отделаны

внутри мраморными плитами. Рисунок некоторых плит,

как, например, на станции «Динамо», особенно

интересен.

Однажды я решил разглядеть их подробно. Поезда

приходили и уходили, но оторваться от этих росписей

самой природы я не мог. Плиты были испещрены

красивыми узорчатыми рисунками. Даже при беглом обзоре я

легко обнаружил в этих рисунках и профиль девушки, и

мать с ребенком, и римского императора в тоге, и семью

пингвинов, и многое другое.

Заметив на себе внимательный взгляд дежурной в

красной фуражке, я решил объяснить ей свое необычное

поведение. Она живо откликнулась:

— Да, узоры на мраморе очень красивые. Во время

дежурства я часто ими любуюсь...

Как-то с не меньшим

интересом я увидел подтек

на стене в форме большого

вычурного пятна. Оно

очень напоминало фигуру

танцовщицы:

взметнувшиеся волосы, откинутые руки, воздушное платье и характерное движение ног.

Я бегло зарисовал ее контур в блокноте.

Мне вспомнилось тогда известное изречение великого художника эпохи

Возрождения Леонардо да Винчи: «Не презирай этого моего мнения, которым

тебе напоминается, что пусть не покажется обременительным остановиться иной раз,

чтобы посмотреть на пятна на стене, или на пепел огня, или

на облака, или грязь, или другие такие места, в которых,

если ты хорошенько рассмотришь их, найдешь

удивительные изобретения, чем ум живописца побуждается к новым

изображениям...»

Леонардо да Винчи в своих записках неоднократно

возвращался к этой мысли и тем самым как бы завещал

художникам остро приглядываться ко всем проявлениям

жизни и учиться находить прекрасное.

В сложном, необъятном мире живой и неживой

природы удивительные зрелища встречаются^ не так уж редко.

Туристские походы, всевозможные прогулки и

экскурсии приоткрывают нам красоту родного края.

Под Красноярском есть заповедник «Столбы». Это

нагромождение скал — не что иное, как остатки отрогов

Саянских гор. Туристы с интересом рассматривают

огромные изваяния, «сработанные» самой природой: «Танк»,

«Гриб», «Беркут», «Дед», «Генерал» и другие.

Еще более разнообразны

вулканические скалы Кара-

Дага в Крыму. Там известны

«Короли», подобные

шахматным фигурам, «Лев»,

«Сфинкс» и даже «Профиль

Пушкина». В Чехословакии,

в горах Малые Татры, есть

скала «Молящийся монах».

Не так давно, путешествуя по Чехословакии, я зарисовал ее

в свой альбом. В свое время я прочел в газете следующее:

«На Земле Франца-Иосифа, в бухте Тихой, бродит оригинальный айсберг. Зимовщики

назвали его «Гоголь». Как видно, наши русские классики «не забываются»

природой!.. (Айсберг, как известно, — ледяная гора, плавающая в море.)

Недавно, просматривая карты Подмосковья, я обратил внимание на очертания

большого водохранилища под Костромой.

Оно было похоже на силуэт зайца. Даже остров был на месте глаза.

Это напомнило мне, как еще в гимназии учитель, чтобы мальчики хорошенько

усвоили контуры материков и морей, всегда прибегал к сравнительной

характеристике. Так, Италия была сапогом, Балтийское море — женщиной, ставшей на колени,

Каспийское море— медведем.

Много чудесного остается скрытым от наших глаз и в

тропических лесах экватора, и в вечных льдах горных

хребтов, и под землей, в удивительных сталактитовых

пещерах... Охватить все земные чудеса даже воображением

невозможно.

Но часто, уносясь мечтами вдаль, не замечаешь, что

масса своеобразного и любопытного находится, как

говорится, прямо под боком, в двух шагах от тебя.

Я это остро почувствовал, побывав однажды зимой в

глухих, заснеженных лесных трущобах Подмосковья.

НЕБЫВАЛАЯ ОХОТА

Русская зима! Кто не знает ее сверкающих, белоснежных красот!

Пушистые покровы, окутывающие все кругом —

каждое дерево, каждую кочку, — преображают родную

природу неузнаваемо.

Но в то же время как все это знакомо и близко

русскому человеку, горячо любящему и зимний морозец, и

похрустывание снега под ногами, и белые просторы равнин,

и лес в его торжественном зимнем облачении!

Посмотри на это зимнее великолепие! Оно ласкает и

радует глаз. Но если ты углубишься после обильного

снегопада в лесную непроходимую глушь, то найдешь там

еще не виданные проказы и затеи нашей русской

матушки-зимы.

Как-то в солнечный денек, вооружившись блокнотом и

карандашами, вместе с фотографом Глебом я отправился

в лес на небывалую охоту.

Недавно прошел обильный снегопад. Потом грянул

мороз, сковал его покровы, закрепив прочной корочкой.

Сильный ветер ревностно принялся дорабатывать уже

Снежная скульптура.

наметившиеся изваяния,

обтачивая их, сдувая наименее

прочное и случайное.

Смахнул опушение с мелких

сучков и веточек и оставил лишь

самое главное. Картина

получилась невиданная.

Углубившись в чащу

лесной глухомани, мы

остановились как зачарованные: на

кустах, на валежнике, на

ветвях различных деревьев—

повсюду белые изваяния.

Казалось, что они выточены из

какого-то небывалого

драгоценного мрамора,

светящегося изнутри ровным

искристым светом.

Скульптур было такое множество, зрелище было столь торжественно и

грандиозно, что просто глаза разбегались. Это был необычный заснеженный лес. Мороз

и ветер создали изваяния, оставив их покоиться на стыках сучков, на лапах елей и

еще на каких-то неведомых естественных опорах, отделив одно от другого. Все фигуры

были необыкновенно красивы.

Для того чтобы рассмотреть подробно, зарисовать, сфотографировать самые

интересные, надо было подобраться к ним поближе. Снег

был рыхлый. Лыжи утопали в нем, цеплялись носами за

валежник. Пришлось снять их и, проваливаясь по колено,

продолжать необыкновенную охоту.

Это было хоть и трудно, но очень увлекательно.

Постепенно среди белоснежного сверкания одна за другой

стали открываться необыкновенные скульптуры. Вот среди

тонких сучков орешника расположился белый лебедь.

Я спешу зарисовать его: впереди еще много интересного,

а день уже на исходе. А вот поросенок беспомощно повис

на тонких ветках; дальше — белая куропатка. Я рисую их

друг за другом.

Среди бурелома виднелась наполовину сломанная ель. На ней

из снега образовалась фигура сказочной старухи. Я говорю

фотографу:

— Глеб!

Пробирайся вон к той бабе- яге, снимай ее на фоне

неба...

Глеб с великими трудностями подобрался и

щелкнул аппаратом. Потом он

сфотографировал горностая и белого медвежонка. Медвежонок

был очень забавным:

он как бы лез по

стволу осинки, но на

полдороге задержался в

раздумье.

Тончайшая,

ювелирная работа

природы порой была

совершенно

удивительна. Мы сняли,

например, снежного

удава, грациозно

расположившегося на

тонких ветвях какого-

то кустарника. Было

невозможно угадать,

как держится эта

хрупкая снежная Белый медвежонок, форма.

Баба-яга.

Кругом полная тишина, зачарованное царство!..

Пробираясь к «добыче», я не раз нарушал зимнее

убранство. Кустарник качался, ломались мелкие веточки,

и белоснежные изваяния, распадаясь, сверкающими

каскадами обрушивались на наши головы.

Двигаться по снегу было утомительно. Голубоватые

тени стали сгущаться. Собрано уже немало интересного.

Пора кончать эту небывалую охоту...

Мы выбрались из белоснежных трущоб, стали на

лыжи и направились в обратный путь.

Вдоль дороги шел забор. На столбиках образовались

снежные шапки. Да ведь это тоже чьи-то фигурки! И вот

я уже рисую их. Это были два старичка лесовичка. Один

веселый и даже улыбающийся, другой о чем-то

тоскующий.

Удивительно! Вблизи города существует этот

особенный, сказочный мир, а о нем мало кто догадывается или

знает. Ни одной лыжни, ни одного человеческого следа не

встретил я.

Радостно было запечатлеть хоть чуточку этой зимней

сказки.

И думалось мне: пригреет солнце, дунут ветры, и,

может быть, уже завтра исчезнет без следа это

очаровательное зрелище. Неужели нет у человека возможности

овладеть лесными чудесами, украшать ими свое жилище

и любоваться на них всегда?

Но если зимний лес мог только разжечь игру моей

фантазии, раззадорить творческую мечту, не дав в руки

ничего предметного, то это мне щедро преподнес лес

летний.

Лес — огромное царство. Сколько в нем растений,

животных, птиц, насекомых!

Для человека лес — неисчерпаемый источник