Читаем Лесной царь онлайн бесплатно

Страшен лес ночью. Особенно этот лес — древний, колдовской, наполненный непонятной для человека жизнью. Не отваживались сюда ходить селяне даже в ясный день по широкой, протоптанной ещё до войны дороге. А уж по мелким, звериным тропам, через бурелом и трясину по скользким кочкам и колючим кустам в чащу в сумерках так и вовсе никто не забредал. Боязно было с самым дорогим — с душой — расстаться.

Нечистая сила из каждого дупла выглядывала. Демоны скрипели стволами и трещали сухими сучками, нет-нет да завывали волчьими голосами. В храме говаривали, что нет демонов. Всё выдумки колдунов окаянных, что жили на другой стороне леса в Чёрном замке. Это они из людей все соки сосали. Выгнали их оттуда воины в голубых плащах, и нечего стало бояться честному народу.

А всё равно как взглянешь на эту громадину серо-зелёную, как качается она на ветру и поёт зловещие песни, так весь дух зайцем в пятки ускакивает.

Не пошла бы сюда Зофья по своей воле в лес, только лихо из родительского дома выгнало.

Отец по дереву резал искусно. Такие наличники у него выходили, что глаза нельзя было отвести: цветы, птицы, звери, люди на них — целый мир. Ни одна фигура, ни один узор не повторялись. Купцы за его поделками со всех краёв Веломовии и соседней Кундии съезжались, на границе с которой стоял их родной городок — Подгайск.

Хорошо они жили, дружно и богато, только приблудилась к ним сиротка Милана, Милка по-домашнему. Родители в войну погибли, жалилась она, от колдунов простой люд защищали. Осталась она одна теперь, от голода и холода умирала. Пожалел её отец и взял в дом.

Вскоре Милка, как кукушонок, начала родного птенца из гнезда выживать: то пряжу испортит — запутает и порвёт, то полотенце с теста сдёрнет, и не поднимутся пироги, а то и вовсе мышь в постель дохлую подкинет. Никто, даже матушка, не верил, что Милка гадости делает. Говорили, плохая из тебя хозяйка, Зофья, не кивай на других — ругали и на горох в углу коленями ставили, пока она слезами умывалась.

Похорошела Милка: лохмы расчесала, в косы чёрные толщиной в руку заплела. Глаза — тёмные глубокие омуты — очарованием вспыхнули, тело полнотой налилось, щёки зарумянились. Что она не портила, то за своё мастерство выдавала, а Зофью запугивала, чтобы та больше пряла, ткала и шила, пироги вкуснее и пышнее готовила, а иначе, говорила, так перед всем городом опозорю, что тебя камнями побьют и в лес прогонят.

Терпела Зофья, молчать научилась. А что ещё делать, когда ни родители, ни подружки слушать её не хотели?

Повзрослели они, невестами стали. К Милке женихи всех мастей сватались, а на Зофью никто не смотрел. Заморыш — сухая и маленькая, волос невзрачный мышастый, кожа бледная с голубыми жилами, глаза блёклые прозрачные. Но радовалась она всё равно. Как сыграет Милка свадьбу, так в дом мужа уйдёт. Жизнь вернётся, как до неё была, когда матушка и батюшка любили Зофью и слушали.

Только отказывала всем Милка:

— Что мне селяне, ремесленники или купцы? Я за знатного хочу, за воина, нет, за царя!

Кто бы другой такую блажь сказал, засмеяли бы, а её подружки слушали. У Зофьи и подружек-то не осталось, всех с приходом Милки растеряла. Смотрела на сестрицу тайком и мечтала, чтобы её хоть самый бедный юноша в жёны позвал, лишь бы любил, а что даже беднее храмовых мышей жить станут — так разве же это важно?

Назначили к ним в Белоземье губернатором Заградского из Стольного града. Приезжал он посмотреть на вверенные ему государем земли, в приграничный Подгайск последним заглянул, как увидел Милку, так обо всём забыл: и что невеста его дома ждала, и что прежде не хотел он в этот сырой, богатый разве что торфом край переезжать. Поставил он себе усадьбу большую, на самом хорошем, высоком и сухом месте, и взял в жёны Милку.

Зофья обрадовалась, родителей старалась задобрить кротостью, в храме свечки ставила, чтобы счастье и удачу ниспослал Единый-милостивый. Ведь как говорили проповедники, Он всех, даже сирых и убогих любит, всем поможет, если сердце открыть. Только не вышло.

Родители серчали:

— Вон Милка-бесприданница, младше тебя будет, а такого мужа отхватила! В мехах и жемчугах ходит. А на тебя даже босяки не смотрят. Из рук всё валится, ни одна работа не спорится. Так ещё на зимний солнцеворот гадалка объявила, что бездетной ты до конца своих дней проживёшь.

Смирилась Зофья, что вечно одна будет. Куда ей против судьбы воевать? Хоть родители пока за порог не гнали.

Родила Милка Заградскому сына, знакомых на наречение созвала. Пригожий малыш вышел, крепкий, голосистый. Все нарадоваться не могли.

Зофья по обыкновению в тени пряталась, дожидалась конца торжества, ночи тёмной, чтобы ещё раз божьей милости попросить и прощения вымолить за мысли завистливые.

Осталась Зофья в храме одна и принялась зажигать свечи. Их держали в руках Крылатые посланники в голубых плащах — их тоже отец Зофьи в подарок вырезал. Лица светились добротой и одухотворением. Были они единственными её друзьями.

Выплакалась Зофья и побежала домой, чтобы родители не серчали, но что-то дёрнуло её в сторону. В темноте осинового круга голоса слышались. Звонко и мелодично шептала Милана, скрежетал ей в ответ некто в плаще недоброй беззвёздной ночи.

— Исполнил я твою волю, черноокая. Долг платежом красен.

Обнимал незнакомец её настырно, склонялся низко над шеей, шелестели юбки, белели стройные ножки.

— Дочку резчика забирай, сводную сестру мою! Никто о ней не всплакнёт, не вспомнят даже!

— Не нужна мне дочка резчика, нет в ней силы. Истлеет от одного прикосновения. Ты нужна, только ты!

Они целовались так жадно, что внутри всё горело, ноги к земле приросли, а голова не думала совсем. Лишь кровь стучала в висках.

— Неужели нет ничего на всём белом свете, что было бы дороже меня? — смеялась Милка жутко, как вороньё галдело над лесом.

— Отчего же? Есть! В этих лесах затерялась кровь Белого палача. Но нам в руки она не даётся — властвует над ней иной хозяин. Приведи ко мне Царя лесного, и не будешь больше должной.

— Но я видела, видела в дыму и зеркалах. Сестрица вам нужна, её кровь…

— Нет, не она, не она… — затерялись голоса в томных вздохах и шорохах.

Полегчало, и Зофья со всех ног домой понеслась. Не слышала ничего, не видела и знать не хотела! Не могло такое зло на порог чистого храма взойти. Да и сказать — некому. Не поверят ей, хотя сердце предчувствовало большую беду.

Бежать тогда надо было хоть куда, через заставу в суровую Кундию, где никто Зофью не знал. Выжить одной, быть сильной хотя бы раз… А не смогла!

Наутро её водой облили. Перед домом целая толпа собралась. Галдели:

— Ведьма! Ведьма! Гнать ведьму!

Выволок отец Зофью на улицу за косы и бросил в ноги толпе.

— Зачем душу демонам продала? Зачем тело нечистой страстью испортила? — закричал он страшно. — Что, шельма, думала, неумелость, немощь и лень колдовством исправить? Не потерплю такого позора! Вон пошла, не жить тебе среди людей!

Заплакала Зофья, заговорив впервые за долгое время:

— Не я, не я это, а Милка! Она…

— Да как смеешь ты? Будто не знаешь, что её дитя из-за твоего колдовства захворало?! Она всё утро в храме рыдала и в беспамятстве свалилась! — разозлился пуще прежнего отец и ударил её сапогом.

— Нет! Я перед Голубыми Капюшонами в храме подтвердить готова! Позовите их!

— Ага, чтобы они тут всё попали, как в Заречье было?! Пошла вон, злоба чёрная!

Горожане похватали палки и камни, погнали её к лесу.

— Убирайся! Откуда пришла, туда и убирайся — к своим, нечистым! — мчались они за Зофьей по главной дороге, гоня её вглубь, во мрак сплетённых кряжистых ветвей и густых крон, где чавкало прожорливое болото.

Босые ноги сбивались в кровь, рубаха цеплялась за ветки и кусты и рвалась на лоскутья. Только когда крики стихли, Зофья смогла перевести дух. Запутал её леший, заплутал окончательно и бесповоротно. Бродила она до темноты, искала еду или хотя бы ключевую воду, но ничегошеньки тут не было.

Только следили отовсюду злые глаза и ухали-выли потревоженные обитатели. С сумраком из взбитого облаком тумана вышла Зофья на край покрытого ряской болота. Чавк-бульк, и пахло зловонно, лягушки квакали противно.

Выскочил из коричневой жижи рой светляков, ярких, что глаза заслезились. Облепили они Зофью и хороводом закружились. Чудилось, что поют, и песней зовут куда-то:

— Иди-иди, Зофья, не было у тебя ни жениха, ни подружек, так женой Лесного царя стань!

Зофья замерла в изумлении, и шагу ступить не смея. Что за Лесной царь? Неужто и правда она ведьма? Тогда что же Милка?.. Будто совсем разум помутился.

Обозлились светляки и принялись жалить лицо, руки, плечи. Спасаясь от боли, Зофья прыгнула в болото, с кочки на кочку. Каким чудом в трясину не угодила? А вот и земля твёрдая! Погнали Зофью дальше светляки, как раньше горожане гнали.

Уже и рассвет занимался, раскрашивал алым заревом иголки елей. Расступились разлапистые, показалась поляна широкая. Ковром её устилала свежая зелень, цветы — ромашки, васильки, герань и душица. Рядом бузина цвела, над ним боярышник царственно возвышался.

Дальше гиблым кругом стояли колья с насаженным черепами оленей и коней. Светляки влетели в пустые глазницы и замигали, как живые. Сердце в пятки ускакало. Столько натерпелось за эти ночи бедное сердечко, Зофья уж не думала, что выдержит.

За забором мёртвым — хоромы старинные. Отродясь таких Зофья не видала, не думала даже, что есть в их крае эдакое чудо. Куда там дому Заградских до многоярусной громадины из круглых брёвен! Ставни резные, белёные. Такому искусству поди даже отец изумился бы.

Мигали черепа на Зофью, будто звали зайти, угрожали. Поднялась она на высокий порог, постучала в дверь, на которой были вырезаны звери диковинные — никто не открыл. Дверь сама распахнулась, мол, заходи-заходи, гостюшка.

Сени сверкали чистотой, зазывали салфетками кружевными, лавками прибранными. Так хотелось передохнуть, что Зофья вошла.

Дорожка на полу, белая с красной вышивкой, какой в древности от злых духов оберегали, волной дёрнулась, указала путь к бане. Тёплым паром и терпкими травами манила вода в огромной купели. Вымылась Зофья, грязь с себя сняла. Вода чудесная, живая, а может и мёртвая, раны на теле до последнего синяка залечила и даже душу облегчила. Хорошо так стало, как не было с тех пор, как в отчий дом Милка пришла.

Вытерлась Зофья и увидела платье на лавке. Белёный лён настолько тонкий и нежный, что в нём только господам впору ходить, вышивка красная по подолу и воротнику — птицы и солнышки. Примерила Зофья на себя — село как на хозяйку.

У серебряного зеркала лежали гребни и щётки. Причесалась Зофья и не узнала своего отражения — неужто краса с огромными светлыми глазами, с золотом белым в струящих по тонким плечам волосах — она!

Шипенье отвлекло. Заглянула Зофья обратно в купель и ужаснулась. Вода в нём чёрная и смрадная стала, загустела, поверхность переливалась ядовитыми бликами, хуже, много хуже, чем в болоте. Кишмя кишели в купели гадюки, трепетали раздвоенными языками, шипели, пытаясь выбраться наружу, но терпкий запах трав и свет толстых, изрезанных древними знаками свечей губил их, иссушивая, спекая во прах.

Мгновение, и не стало наваждения. Дверь распахнулась, и снова позвала белая дорожка.

Поднялась Зофья через сени в повалушу. Накрыт здесь был широкий стол на рать гостей. Еды столько: лисичек в сметане, рябчиков запечённых, фазанов, уток, зайчат и косуль, осетрины заморской, овощей, варений, караваев и пирогов, мёда. Столько Зофья даже на свадьбе Заградских не видела!

Есть захотелось нестерпимо. Накинулась Зофья на угощенье и уминала его, пока не отяжелело внутри. Сонно так сделалось от усталости, от хмельного мёда, что ноги уже не держали. Взметнулась снова дорожка, позвала в светлицу в высоком тереме, на застеленную взбитыми перинами широкую постель. Упала на неё Зофья и заснула.

Сколько проспала, она и сама не знала. Только наполнились хоромы шорохами, словно гости съехались. Ржание с улицы слышалось, трубный голос оленей, лай собак и волчий вой. Выглянула во двор Зофья — темно хоть глаз выколи. Ох, не к добру это — в чужой дом без приглашения ходить, в чужой бане купаться, чужую еду есть и в чужой постели спать.

Скрипнула, отворяясь, дверь. Белая дорожка звала всё настойчивей. Кто-то красные башмачки у постели оставил — сами на ноги просились. Надела их Зофья и пошла, словно околдованная. Сопротивляться, даже умом зная, что неправильно здесь всё и плохо, она не могла. Может, стоило в жизни хоть мгновенье побыть счастливой? А может, она уже умерла, и на Тихом берегу мёртвая в мёртвом доме хозяйничает.

Вернулась Зофья в повалушу, а там за столом пир горой. Тени собрались, похожие на животных, птиц, деревья и даже растения. Все повернулись к ней. Защёлкали крохотные человечки, раскачивая из стороны в сторону белые блины-лица.

Во главе, на деревянном троне с резными ручками в виде цветов сидела Лесная царица. Платье на ней из весенней листвы устилало пол длинным пышным шлейфом. Адамантами сверкала на нём роса, вспыхивали красные маки, вились вокруг лазурные мотыльки. Сама царица высокая, статная, руки гибкие, что ивовые ветки, кожа белее чистейшего снега, в глазах — кристальная гладь заповедных озёр. Волосы цвета земли шёлком до пола струились. Нечеловеческая красота — колдовская. Как и всё здесь.

— П-простите, матушка, что без приглашения, — с трудом выдавила из себя Зофья.

С людьми забыла, как разговаривать, а уж с нечистиками — и подавно.

— Как же без приглашения, — зашелестел листвой голос, зажурчал ручьем, запел соловьём так сладко, что закружилась голова. — Мы все тебя приглашали, девица-красавица.

— П-простите, матушка, я отработаю. Я всё умею, только скажите, — отвечала Зофья, не желая поддаваться на колдовской обман.

— Да что ты, деточка, мы же не лиходеи какие, чтобы в гостях работать заставлять. Уверена я и в твоём мастерстве, и в хозяйственности, и в добром сердце, иначе не впустил бы тебя мой Ирий, не прошла бы ты мимо костей зачарованных. Испепелят они любое зло, что во владения Ягини, Хозяйки лесной, сунуться посмеет. Что же ты стоишь? Садись, раздели с нами трапезу, испей мёда. Или не понравилось гостеприимство наше? Не тепла была вода? Не вкусен ужин? Не мягка постель? Не красив мой дом?

— Нет, матушка, такого тёплого приёма я в жизни не знала, я… — Зофья слишком боялась жаловаться и уселась на лавку.

Ягиня поняла её без слов:

— Люди черствы сердцем и верят злым наветам. Оставайся у нас. У нас тебе будет хорошо, как никогда раньше.

Дурманом пахло в воздухе, и нельзя было сопротивляться колдовству. Зофья отужинала вместе с призрачными гостями. Одна хозяйка ничего не ела. Зофья спросила:

— Зачем я вам?

— Недоверчивая малышка. Жизнь с людьми сделала тебя такой. Скоро пройдёт. Видишь ли, больше всего на свете я люблю своего сына. Но он молод и горяч, земля под ногами горит, земля не держит. Пришла пора ему остепениться. Ты станешь ему доброй женой, привяжешь его к земле и ко мне. Вы будете так счастливы вместе!