Читаем Лесной дозор онлайн бесплатно

Если бы кто-то сказал мне тридцать лет назад, что я встречу свою старость вот так, опираясь на сучковатую палку посреди бескрайней, пропахшей хвоей и сырым мхом тайги, я бы, наверное, рассмеялся этому человеку в лицо. Не так давно у меня была совсем другая жизнь.

Квартира с вечно гудящим холодильником, городская суета, кот Васька, взрослый сын Игорек, который рано вырос, стал программистом и покинул отчий дом. И была жена Нинка, с которой мы, прожив двадцать лет, однажды вечером просто посмотрели друг на друга, сидя за кухонным столом и поняли, что нам больше не о чем говорить.

Я собрал только вещи, оставив ей все совместно нажитое, закрыл за собой дверь, и уехал в глухомань. Устроился егерем, думая, что это лишь временное убежище, чтобы привести мысли в порядок.

Но лес, как это часто бывает с надломленными людьми, вцепился в меня корнями, обнял кронами деревьев, убаюкав тишиной так, что тридцать лет пролетели как одно мгновенье.

Как так вышло, что меня взяли в егеря без образования? Все просто: в такие дебри, куда я заехал, нормальные люди просто так не приезжают. И всяк, кто сюда захаживал, без работы не оставался.

На пенсию меня так никто и не спровадил. Да я и сам не рвался, потому что на те копейки, что щедро отмеряло государство, в городе можно было разве что медленно с голоду помереть. А здесь я был при деле, да и начальство в районе рассуждало просто: «Рязанцева Егора Палыча на пенсию? Ну как ты его уволишь, он же тридцать лет там, каждый куст знает, каждую тропку… пусть бродит, пока ноги носят».

Разве что в прошлом месяце прислали мне из города молодого парнишку, Пашку, выпускника лесного техникума, чтобы я его уму-разуму учил, передавал, так сказать, опыт поколений, хотя весь мой опыт сводился к тому, чтобы не лезть на рожон, уважать зверя и уметь слушать лес, да браконьерам, коих тут на удивление бывало много, по шапке давать.

Бывает как дашь из ружья солью в зад, так и вся спесь и желание капканы раскидывать резко пропадает. Но встречались и особо борзые, что с собой огнестрел носили и сдачи дать не боялись. Не зря говорят, что чем глубже в лес, тем больше дров и злее волки. Таким вот образом и пулевое заработать умудрился на сорок пятом году жизни. Хорошо, что лес тогда хорошо уже выучил, умудрился паршивцев, что за мной кинулись, в болото завести, а там все просто — кидайте пушки и тогда выведу, а нет, так никто вас тут и не найдет.

Эх, молодость…

Так вот и сегодня утром я оставил Пашку на кордоне колоть дрова и следить за печью, а сам взялся за клюку, потому что без нее уже долго тяжело ходить было, и пошел на дальний обход, решив проверить старые просеки, куда мы обычно не совались из-за буреломов.

Небо нависало над макушками сосен тяжелой серой периной, а воздух обжигал ноздри и легкие слабым морозцем.

Я шел, погруженный в свои мысли, постукивая палкой по усыпанной рыжими иглами земле.

КЛАЦ.

Увидеть-то я успел, осознать мозгом тоже, а вот тело… тело уже не то. Восьмой десяток разменял недавно.

За тридцать лет работы я ни разу не попадал ни в браконьерские капканы, ни в волчьи ямы, ни забредал в болото так, что не выйдешь. Разок вот пулю схлопотал, и на том все. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха.

Момент растянулся в бесконечность, словно в замедленной съемке. Я смотрел на свою ногу и старые рабочие штаны, которые мгновенно приобрели алый оттенок. На стальные зубья, что впились в правую голень с такой силой, что, кажется, пробили кость, раздробив ее на мелкие осколки. Видел цепь и вбитые в землю и в дерево крепежи, которые я не смог бы выдрать даже будь лет на двадцать-тридцать моложе.

Адреналин — страшная вещь. Он вырабатывается быстро, заставляя сфокусироваться и анализировать происходящее ровно до того момента, пока до мозгового центра не дойдет болевой сигнал.

Я свалился как подкошенный, хватая ртом воздух. Крик вырвался из горла и прокатился по округе, только никто его не услышит в этой глухомани. Пока Пашка сообразит, что что-то меня долго нет и заподозрит неладное, будет уже поздно.

Когда я нашел в себе силы приподняться и взглянуть на ногу, меня едва не вывернуло наизнанку. Перед глазами предстало страшное месиво из белесых обломков кости и разорванных мышц, зажатых в смертельных тисках капкана. Пульсирующая кровь толчками выплескивалась на пожелтевшую траву.

Я зарычал скорее от отчаяния, чем от боли, и вцепился трясущимися пальцами в ледяные дуги капкана, пытаясь разжать их, но от одного только прикосновения ногу мгновенно пронзала такая адская боль, что в глаза мгновенно темнело.

Но даже если бы не было так больно, пружины капкана были рассчитаны на то, чтобы удержать полутонного зверя, а для рук семидесятилетнего старика с артритом… ну, пиши пропало.

Кровь уходила слишком быстро, пропитывая землю подо мной, и вместе с ней уходили остатки сил. Я чувствовал, как немеют конечности, и холод начинает медленно подниматься от ног к груди.

Понимание, что мне, как говорится «хана», уже приходило, но я все же решил, что сдаваться еще рано. Оторвав лоскут от джинсов, я постарался перетянуть ногу у бедра настолько сильно, насколько хватило мощи в слабеющих руках. Надежда, что Пашка все же сообразит, что что-то случилось, быстрее чем обычно, придавала немного сил. И если я не истеку кровью быстрее, чем пацан прозреет и заподозрит неладное, то, быть может, еще поковыляю по родным местам.

О-хо-хо… совсем старый стал.

Откинувшись на спину, я смотрел как верхушки сосен начинают медленно вращаться на фоне серого неба. Боль стала уходить и притупляться, а на ее место накатывало оцепенение и медленно угасающий мир.

— Эй, ты меня слышишь? Ты слышишь меня⁈ — донесся откуда-то сверху голос, звучавший гулко и неестественно, словно я лежал на дне глубокого колодца, а эхо многократно отражало его слова.

В ушах стоял звон. Интересно, и по ком звонит колокол?

Я с трудом разлепил тяжелые веки, пытаясь сфокусировать зрение, но лицо склонившегося надо мной человека расплывалось пятном на фоне темнеющего неба. Я чувствовал лишь, как горячие пальцы грубовато, но настойчиво хлопают меня по щекам.

Попытался что-то сказать, но пересохшие губы зашевелились, выдавливая какие-то невнятные звуки.

— Вот же дерьмо, а. Что ж с тобой делать, — раздраженно, но с явной тревогой выдохнул незнакомец, и его руки скользнули от моего лица вниз, к изувеченной ноге. Почему-то мне показалось, что голос был высоким, то ли женским, то ли подростковым. Пашка… Пашка, неужели пришел?

Не-е-ет… не мог это быть Пашка. У него голос «сломался» уже давным-давно.

— Брось, — прохрипел я, с трудом проталкивая слова через пересохшее горло. — И вызывай скорую с милицией… Я уже не жилец.

Человек ничего не ответил, а в следующее мгновение он, видимо, попытался оценить, насколько глубоко засели зубья, и слегка шевельнул капкан. И это было ошибкой. Фатальной ошибкой.

От этого движения в ноге словно вспыхнула сверхновая звезда с такой мощью, что я заорал в голос, срывая связки и сдирая ногти об землю.

Наступившая в последствии тьма показалась блаженной, где нет ни боли, ни жара с холодом.

Время потеряло всякий смысл, превратившись в череду рваных и лихорадочных образов, которые вспыхивали перед глазами и тут же гасли, словно кто-то крутил старую кинопленку, вырезав из нее целые куски.

Я то приходил в себя от тряски, то снова проваливался в небытие, но даже в короткие моменты просветления я понимал, что меня куда-то тащат на волокуше, собранной, как мы шутили в институте «дендро-фекальным» принципом конструирования. Из говна и палок, в простонародье.

Надо мной проплывали черные ветви деревьев на фоне серых облаков, а каждое столкновение волокуши с выступающим корнем или камнем отдавалось тупой пульсацией в ноге, разливаясь по всему телу.

В одно из пробуждений я увидел, что мы движемся вдоль берега какого-то незнакомого озера, в котором вода была спокойной, напоминая застывшее зеркало с отражением зимнего леса.

Зима? Странно. Только что ноябрь был, еще снега даже не выпало толком. А на том берегу, если мне не мерещилось, макушки деревьев белели, как и прибрежная зона.

Потом лес расступился, и в затуманенном бредом сознании отпечаталась совершенно дикая картина, в реальность которой я отказывался верить. Мы проходили мимо рваной расщелин в земле, из глубин которой, извиваясь, медленно поднимались клубящиеся лоскуты черного тумана, расползаясь по земле и растворяясь в воздухе.

Я попытался зажмуриться, но когда снова открыл глаза, передо мной по-прежнему был лишь бесконечный лес, бесконечная тряска и чья-то узкая спина, упрямо тянущая меня вперед.

В какой-то момент холод сменился относительным теплом, тряска прекратилась, и сквозь пелену тумана я осознал, что нахожусь в каком-то помещении. То что я смог увидеть напоминало полноценное добротное убежище, сложенное из толстых бревен, совсем не похожее на наши стандартные егерские зимовья.

Сквозь полуприкрытые веки я видел, как по стенам тянутся гирлянды сушеных трав, пучки каких-то кореньев, полки, уставленные глиняными плошками и стеклянными банками с мутными отварами, от которых в воздухе стоял густой запах полыни, чабреца, спирта и дыма от огня.

Я попытался пошевелиться, но тело не повиновалось, скованное слабостью и жаром, который сжигал меня изнутри.

Каждый раз, проваливаясь в темноту, я лишь облегченно вздыхал, потому что, находясь в сознании, терпеть подобное было очень тяжело. Но, наверное, только потому я и возвращался в сознание, что хотел жить.

— У тебя жар, — донесся до меня тот же высокий, но уже более спокойный голос, вынырнувший из темноты. Пальцы вновь ощупывали лицо, но уже куда бережнее.

Я почувствовал, как кто-то мягко касается моего пылающего лба, а затем блаженную, ни с чем не сравнимую прохладу от влажной тряпки, которой незнакомец принялся обтирать мое лицо, шею и воспаленные губы, смывая липкий пот.

Женщина. Не иначе как женщина. Но откуда в нашей тайге?..

— Пить, — просипел я натужно.

Меня аккуратно, но уверенно взяли под затылок, слегка приподняли над лежанкой, и прижали к губам край деревянной чаши. Отдающая терпкими травами вода потекла по губам, и в тот момент ничего вкуснее этой воды я не пробовал. Я попытался глотнуть еще, но рука незнакомца мягко отодвинула чашу.

— Аккуратно. Ты истощен, — произнес как-то нежно голос над самым ухом. — Три дня бредил, не приходя в сознание. Пей понемногу, иначе желудок не примет.

Я тяжело сглотнул, чувствуя, как влага расходится по телу, и попытался разглядеть своего спасителя. Картинка перед глазами все еще оставалась смазанной, и я видел лишь расплывчатый силуэт узких плеч и склоненной головы с длинными золотистыми волосами в свете то ли огня, то ли ламп, не в силах различить ни черт лица, ни возраста.

— Не знаю, кто ты, — просипел я, обессиленно откидываясь обратно на подушку и чувствуя, как на меня снова накатывает непреодолимая волна сна, — но… спасибо.

В ответ я услышал лишь легкий смешок, будто человека напротив позабавило то, что я сказал. И если он что-то и ответил, то я ничего не слышал.

Постепенно тьма переставала быть безмолвной, начав постепенно наполняться звуками, словно кто-то медленно выкручивал ручку громкости на старом радиоприемнике.

Сначала это был лишь едва различимый гул, похожий на шум крови в ушах, но вскоре сквозь плотную завесу стал пробиваться строгий женский голос, который, казалось, я уже слышал раньше в моменты своих кратких пробуждений. Только сейчас он говорил явно не на русском языке, хотя к моему удивлению я понимал каждое слово.

Я не мог открыть глаза, веки налились свинцом, но слух работал на удивление четко, выхватывая слова, которые совершенно не вязались с привычным егерским бытом в глухой тайге.

— Центр, это наблюдательный пункт, докладываю обстановку по своему сектору, — звучал голос ровно и официально. — Периметр стабилен, сейсмические датчики вдоль кромки расщелины отмечают нормальный фон, подземная активность тварей на нулевых отметках. Ловушки на третьем и пятом квадратах проверены и переведены в режим ожидания, автоматические турели на восточном склоне запитаны от резервных генераторов, заряд батарей девяносто процентов. Визуальных контактов с патрулями со стороны егерей Российской Империи не зафиксировано, предписания о неконтакте соблюдаются в штатном режиме, конец связи.

Раздался короткий писк отключившегося передатчика, а я, все еще находясь где-то на грани сна и реальности, попытался осмыслить услышанное…

Какие еще датчики, какие турели и подземные твари? У нас в лесничестве из техники был только старый УАЗик да рация, которая ловила через раз, если забраться на сосну повыше, а здесь речь шла о каких-то сложных системах, да еще и этот странный пассаж про Российскую Империю, который прозвучал так обыденно, словно на дворе был вовсе не двадцать первый век.

Но, увы и ах, обдумать это я не успел, потому что даже не заметил, как снова перестал мыслить, а значит и существовать.

В следующий раз я вынырнул из небытия под звуки перебора гитарных струн и пения. Женский голос, чистый, немного грудной и невероятно красивый, выводил слова на незнакомом языке, который я почему-то понимал. И самым странным было то, что голос этот звучал совсем рядом, сопровождаясь шорохом шагов и плеском воды.

Я лежал, вслушиваясь в пение, чувствуя, как оно успокаивает пульсирующую боль в теле, но сил открыть глаза все еще не было. Я лишь позволил себе наслаждаться этим моментом покоя, прежде чем снова провалиться в сон.

А потом случилось то, что заставило меня усомниться в собственном рассудке.

Я пришел в себя от того, что на меня повеяло прохладой. Приложив все силы, сумел приоткрыть глаза, сквозь мутную пелену глядя перед собой.

И мне почудилось (или не почудилось?) как мимо моей лежанки абсолютно бесшумно, едва касаясь пола босыми ногами, промелькнула совершенно нагая женская фигура, грациозная и легкая, словно испуганная лань или лесная дриада, сошедшая со страниц старых сказок, которые я в детстве читал сыну.

Кожа ее в тусклом свете казалась почти фарфоровой, светлые волосы рассыпались по узким плечам, и она скрылась в смежном помещении быстрее, чем я успел сфокусировать взгляд, а спустя пару минут вышла оттуда уже закутанная в плотный махровый халат, на ходу вытирая волосы полотенцем.

Но не ее нагота поразила меня, а то, что когда она повернула голову, мне показалось, будто из-под копны влажных волос выглянули самые настоящие длинные и заостренные кверху уши.

Ну все, Палыч, докатился. Совсем умом тронулся на старости лет. Забыл человек халат в ванной, а тебе уже эльфы мерещатся.

Я прикрыл глаза, решив, что это просто очередная игра угасающего разума, который цепляется за любые нелепые образы, лишь бы отвлечься от факта неминуемой смерти в медвежьем капкане.

Потом были моменты, когда я чувствовал тепло, исходящее от чужих рук, когда меня бережно приподнимали, подкладывая под спину что-то мягкое, и кормили с ложки горячим бульоном, вкус которого казался пищей богов.