Читаем Леопард из Батиньоля онлайн бесплатно

Париж, весна 1891 года

В третьем этаже распахнулось окно, и сполохи солнечного света на стеклах привлекли внимание прохожего. Подняв голову, он увидел женщину, наклонившуюся к горшку с геранью; рядом с хозяйкой собака, просунув нос меж прутьев фигурной решетки, наблюдала свысока за положением дел на улице Ласепед. Женщина повела над геранью леечкой. Кап-кап — полилось на тротуар.

Труп лежит ничком. На застиранной синей блузе расплывается темное пятно, струйка тянется от него, и капли летят в канаву, окрашивая воду в розоватый цвет. Холодеющие пальцы касаются приклада винтовки Шаспо с прилаженным штыком. Винтовку подхватывает солдат в серой шинели. Штык вонзается в тело, которое уже покинула жизнь. Солдат упирается в мертвеца ногой, чтобы выдернуть застрявшее острие…

Собака гавкнула — и видение истаяло. Прохожий ускорил шаг, словно хотел ускользнуть от прошлого. Тщетно. Едва он ступил на улицу Грасьёз, у него на глазах лошадь, тащившая груженую телегу, споткнулась и рухнула на колени. Потеряв точку опоры, телега покатилась под уклон, хомут потянул кобылу вперед. Животина воспротивилась было, замолотила копытами, но, побежденная, встала и покорно поплелась дальше.

Кишмя кишит пехота на подступах к развороченной баррикаде. Взятые на прицел коммунары бросаются врассыпную, на бегу срывая со штанов красные ленты — метки верной смерти. Тяжелая митральеза опрокидывается в ров, по которому бредет гнедая кобыла. Душераздирающее ржание перекрывает залпы и визг пуль, но еще громче крики: «Версальцы!» Проносится волна заполошного бегства, оставляя за собой шапки, фляги, походные мешки, портупеи — мусор. Как будто город вывернул тысячи каменных карманов…

Прохожий прислонился спиной к витрине кондитерской лавки, закрыл глаза. Челюсти сжались, сдерживая рыдание. Прочь! Раз и навсегда избавиться от видений! Когда же они перестанут терзать его?! Столько лет минуло — неужто время не в силах справиться с этим ужасом?..

Вокруг злополучной упряжки уже собралась толпа любопытствующих. Владелец груза при попустительстве околоточного и зевак подбадривал лошадку добрым словом, а кучера погонял кнутом.

Прохожий снова двинулся в путь, и вскоре тишина на улочке Эстрапад принесла некоторое умиротворение в его душу. Он прошел мимо кузницы, вдыхая запах разогретого железа; миновал прачечную и красильную мастерскую. Из булочной выпросталась разносчица хлеба, навьюченная четырехфунтовыми буханками.

Бродячая торговка, впряженная в тележку со снедью, драла глотку:

— Капуста! Репа! Пуд картошки! А вот кому зелень? Нарвала при луне, продаю на солнышке! — Волосы, накрученные на папильотки, и платье из линялого ситца свидетельствовали о том, что их владелица знавала лучшие времена. Когда прохожий уступал ей дорогу, торговка подмигнула ему и выкрикнула: — А вишни каковы — алые-спелые! Первые в году, не припоздайте попробовать!

— Дороговаты будут, — бросила кумушка, которая шла навстречу.

— Дамочка, да где ж вы дешевле найдете? — обиделась торговка. — Поди редкое лакомство-то. А сережки из них — куда там рубинам!

Прохожий зашагал дальше, невольно напевая себе под нос:

Израненные фасады зданий, мостовая черна от пороховой копоти, под окнами — разломанная мебель. На площади Эстрапад выстроилась расстрельная команда версальцев из Национальной гвардии — сабля на боку, триколор на рукаве. Стволы «шаспо» нацелены на офицера коммунаров в фуражке с двойным серебристым кантом.

— Пли!

Грохот фиакра на улице Сен-Жак вырвал прохожего из очередного кошмара. Женщина лопатой сгребала с мостовой лошадиный навоз, распугивая воробьев и голубей. Из кабачка в помещении обувной лавки, которую держал на улице Сен-Жак овернский предприниматель, вывалился пьянчужка, дохнул прохожему в лицо винным перегаром:

— Видал?! Чё тока не удумают деляги-безделяги, чтоб половчей обуть работяг!

Прохожему вдруг тоже захотелось выпить. Он собрался уже войти в заведение овернца, но его взгляд притянула рекламная афиша: смазливая брюнетка подкручивает фитиль лампы, красный абажур жарко полыхает на сине-зеленом фоне.

На афише, как на палимпсесте, неожиданно проступает нижний, не до конца стертый временем слой.

Долгий список на серой стене, шесть колонок, сотни имен:

Босой старик — ступни в язвах и порезах — валяется у порога ликерной лавки, перегородив тротуар. Полицейский агент, присев рядом, засовывает старику в рот горлышко бутылки; вокруг радостно гогочут. У стойки в кафе версальские офицеры и гражданские с довольными рожами громогласно тостуют за победу, звенят бокалы. На пустыре по улице Эколь не прекращаются расстрелы. [2]Медленно отползает фургон; дверца болтается на ветру, и внутри видны сваленные в кучу тела. Жандармы, в мундирах с надраенными пуговицами заставляют жителей квартала разбирать баррикаду. Женщина воет над трупами с проломленными черепами. Солдат наотмашь бьет ее по лицу.

На улице Расина взвод держит на мушке съежившегося у стены подростка. Его обвиняют в том, что он спрятал в канализационном люке горсть патронов, чтобы отвести подозрения от отца. Офицер вскидывает руку:

— Отставить!

К мальчишке прикладами подталкивают какого-то попрошайку, тот упирается и орет:

— Да чтоб у вас повылазило! Зуб даю, со жмура я их снял, эти чертовы годиллоты.[3]

— К стенке!

Прохожий понял, что сражаться с прошлым бесполезно — не утопишь его, не одолеешь. Кабак овернца остался позади.

На аллеи Люксембургского сада просеивали солнечный свет кроны каштанов, тени растекались лужицами. Малышня в матросских костюмчиках гоняла обручи под взором каменного льва, стерегущего лестницы Обсерватории. Опустившись на скамейку, прохожий вместе со львом принялся следить за прихотливыми маршрутами обручей: легкий толчок палочкой — и деревянное кольцо возобновляет бег. Двадцать лет назад здесь тоже были дети…

Женщина прижимает к груди младенца. Ее лицо неподвижно — настолько мертво, что похоже на гипсовую маску. Она только что увидела мужа в толпе арестованных. Несчастная бросается к нему, но удар прикладом слишком силен — она теряет равновесие и выпускает ребенка из рук…

Подкатился обруч, наткнулся на башмак прохожего и, качнувшись, неспешно завалился плашмя.

Статуи слепо таращатся на заваленные трупами лужайки. Из здания Сената тянется бесконечная вереница бледных, перепуганных людей. Их ведут к большому пруду — коммунаров и схваченных по навету соседей простых горожан; тех, у кого руки замараны, и тех, кто стал жертвой обстоятельств. «Шаспо» плюются смертью. Первые ряды приговоренных падают и вскоре исчезают, погребенные под новыми пластами мертвецов. Кровь разливается морем, в крови тонут солдаты, которые убивают, убивают, не перестают убивать. Морги и кладбища уже повсюду: Военное училище, казармы Лобо, тюрьма Мазас, парки Монсо и Бют-Шомон, Рокет, Пер-Лашез. Мебельные фургоны вывозят трупы. Париж воняет падалью.

Восемь дней. Это длилось неделю. Каждое утро благонамеренные горожане собирались у. Нового моста поглазеть на очередную казнь. На бойню. Двадцать тысяч расстрелянных в столице — таков итог работы военных трибуналов и уличных расправ.

Восемь дней — им не затеряться среди тысяч других, прожитых человеком, который сидит на скамейке в Люксембургском саду. Память об этих восьми днях будет преследовать его до последнего вздоха.

Пороховая гарь, алые брызги, ненависть, расстрельные стены. Людей убивали у любой вертикальной поверхности.

И что же, сойти с ума? Или найти стену, чтобы совершить своеправосудие?..

По глади большого пруда заскользила лодка под парусом, и в барабанные перепонки ударили раскаты музыки, перекличка веселых голосов, смех, жалобный мотивчик:

Забыть? Невозможно. Надо действовать. Нет иного способа избыть гнетущее бремя — око за око, зуб за зуб.

Два года спустя

Воскресенье 11 июня 1893 года

Поезд вытряхнул на перрон дюжину любителей гребного спорта в полосатых фуфайках и соломенных шляпах и шумно перевел дух, пустив вверх длинную струю пара. Полосатые фуфайки создали на минуту затор в вокзальных дверях, вырвались на волю и гурьбой устремились к набережной. За ними поспешили нарядные отцы семейств с нарядными женами и детьми. Последним перрон покинул низенький упитанный буржуа в клетчатой мелоне. [6]

Буржуа направил свои стопы к мосту Шату, не удостоив взглядом искрящуюся на солнце реку, которую ранняя в этом году весна и едва начавшееся, но более жаркое, чем обычно, лето уже запрудили судами и суденышками. Взревел тягач. Буржуа промокнул лоб платком, помешкал, раскуривая сигару, и вразвалочку зашагал дальше.

На открытой террасе харчевни «Фурнез», расположенной в самом центре острова, [7]сидел стройный мужчина и, потягивая пиво, не сводил глаз с приближающейся пузатой фигуры в клетчатой мелоне. Впрочем, на какое-то время его отвлекли парочки, выплясывавшие под тополями у эстрады, где трое музыкантов наяривали польку. Затем, отбивая ногой ритм, он залюбовался яликом, тонким и острым, как стрелка у изгиба Сены. Но его внимание вскоре снова сосредоточилось на толстяке, который уже вскарабкался по ступенькам на террасу.

— Секунда в секунду! — констатировал мужчина за столиком, отставив пивную кружку. — С вами не расслабишься! — И, тотчас расслабившись, непринужденно потянулся.

— Чертово солнце! Я весь взмок, — пропыхтел буржуа. — Тут найдется тихое местечко — поболтать с глазу на глаз?

— Я зарезервировал отдельный кабинет на втором этаже.

Они пересекли обеденный зал, где суетились половые, разносившие корюшку во фритюре, жареную картошку и кувшины белого вина, поднялись на один лестничный пролет, отыскали кабинет в дальнем конце коридора и, устроившись за столиком лицом к лицу, уставились друг на друга.

У владельца клетчатой мелоны была румяная физиономия с набрякшими веками и красными прожилками, кудрявые волосы и седоватые бакенбарды — он походил на раскормленного пуделя.