Читаем Леонора. Девушка без прошлого онлайн бесплатно

Harmony Verna

Daughter of Australia

Они вышли на солнце.

Она не задумываясь, автоматически переступала маленькими ножками, потирая сонные глаза. Одеваться ей не нужно было, поскольку одежду она не снимала уже много дней. К голоду она тоже привыкла, и он стал для нее нормальным состоянием, как дыхание.

Огненный шар медленно поднимался над горизонтом, опаляя жаром, затопившим все вокруг, словно горячие волны мелкого черного озера. Ночные животные разбегались и расползались, прячась от его лучей, в поисках тени, где можно было бы отдохнуть. Им на смену с шумом приходило выспавшееся за ночь дневное зверье, покидавшее гнезда, щели и норы. Стаи птиц тяжело рассаживались на ветвях деревьев, выбирая достаточно прочные, чтобы могли выдержать их вес. Их яркое оперение и громкое щебетание оживили пустынную равнину, казавшуюся до этого мертвой.

Красноватая опаленная почва растрескалась от жары. Утренний воздух был неподвижным и знойным. Вокруг тучами носились черные мухи. Они садились на лицо и пробирались под одежду, но это уже не доставляло неудобства. Отмахиваться имело смысл только от самых назойливых, старавшихся залезть в нос.

Туфли, слишком большие для девочки, раздулись от набитых в них тряпок, и каждый новый шаг поднимал миниатюрную песчаную бурю. Чулки до колен были выпачканы слоем красноватой пыли. Она снова и снова переставляла ноги в болтающихся туфлях, и каждый стук каблука по мягкой пыльной земле гулко отдавался в горячем воздухе.

Девочка сжала руку мужчины, но его пальцы не ответили ей. Она подняла на него глаза. Он был так высок, что волосами, казалось, касался неба. Солнце поднялось выше, и теперь голова отца на его фоне была похожа на ослепительный шар. Шея его была напряжена, и из-за этого черты лица обострились: впалые щеки, темная, словно дубленая, кожа, острый подбородок с черной вперемежку с сединой щетиной. Он смотрел себе под ноги, и взгляд его пустых глаз казался остекленевшим, почти диким, как у больной собаки динго. Внутри у нее все оборвалось. В следующий миг на его лицо упала тень, и она отвернулась.

Шаг… Шаг… Еще шаг… Туфля с дыркой на носке торопилась за тенью от полей шляпы, которая укорачивалась по мере того, как поднималось солнце, и теперь догнала ее. Она потеряла счет времени и не могла сказать, сколько они уже идут: несколько минут, часов или дней. Мучительный голод. Жажда. Изнуряющий зной. Каждый вдох обжигал легкие. Ноги сварились в изодранной обуви, шляпа плавилась на голове. Капающий со лба пот застилал глаза.

Откуда-то из пустоты возник одинокий эвкалипт с редкой листвой, серой от пыли. Он подвел ее к дереву и, осторожно вытянув свои пальцы из ее ладони, помог присесть. Когда он снял с пояса помятую походную флягу и положил у ног девочки, руки его дрожали, а глаза слезились. Перед тем как уйти, он провел руками по редеющим волосам и сложил их на затылке. Она видела, что плечи его поникли, а ноги подрагивают, как будто он в любой миг готов был упасть на колени. Девочка следила за тем, как уменьшалась, отдаляясь, его фигура, пока не превратилась в темную точку на горизонте, а в следующий момент словно испарилась в призрачно колеблющемся воздухе.

Слабость… Слабость… Слабость… Желудок сжался от спазма, но во рту было слишком сухо. Девочка взяла флягу. Внутри волнами глухо перекатывалась вода. Она попыталась открыть ее, как это делал отец, но маленькие пальчики были скользкими от пота. Она пробовала снова и снова, горло ее судорожно сжималось. В конце концов она сдалась и прижала флягу к животу. Он сам откроет ее. Она откинула голову и прислонилась к гладкой коре. Он откроет ее. Девочка покорно застыла, и жаркое солнце вместе с приступами жажды наконец убаюкали ее, она задремала.

Мухи носились тучей, касаясь ее ресниц и удовлетворенно жужжа на влажной от пота коже. Вздрогнув, она проснулась и начала бить себя руками по лицу и одежде. Затем оглянулась, ища глазами отца. Она запаниковала, к горлу подступил комок, и она постаралась проглотить его. Отгоняя страх, она уставилась на свои ноги, несколько раз стукнув ими друг о друга и наблюдая за тем, как оседают поднятые облачка пыли. Ветки дерева, почти не дававшие тени, вяло застыли – никакого намека на ветер или хотя бы движение воздуха, никакой надежды на облегчение.

Постепенно небо из синего стало розовым, а облака окрасились в лиловый цвет. Все краски темнели, и ей очень хотелось это остановить. По телу поползли мурашки. Глаза ее мучительно вглядывались вдаль в поисках отца. Расширенные зрачки выискивали точку, которая должна была расти и удлиняться. В ушах пульсировала кровь. На глазах ее выступили слезы, потекли по щекам и солеными каплями коснулись губ – драгоценная влага. В игре света в сумерках поросль акации превращалась в контуры собак, а ветки деревьев – в тянущиеся к ней руки. Темнота наступала, захватывая пейзаж и вытесняя из него свет.

Она уткнулась лицом в колени, стараясь не обращать внимания на пульсирующий в голове ужас.

– Папа? – прошептала она, и нотки страха в голосе оборвали последние ниточки ее контроля над собой. Она вскочила на ноги, отчаянно вглядываясь в темноту. – Папа? Папа! – Она задыхалась, голос звучал хрипло, превратив слова в заунывный стон. – Папа!

Взошла луна.

Прохладный воздух сотрясался от слез и рыданий. Эхо подхватывало и, смешивая со стрекотом насекомых, разносило зов потерявшегося в пустоте ночи ребенка, умоляющего о помощи.

Рубашка почти не защищала Гана от солнца и насквозь промокла от пота. Он сделал большой глоток воды из фляги из кожи утки и еще глубже надвинул шляпу на лоб. Вокруг все тот же неизменный пейзаж: рыжая пыль, синее небо без единого облачка, низкие растрепанные кусты лебеды, редкие островки эвкалиптов, обычных и лососевокорых. Тихий звон уздечек да глухой топот верблюдов в караване – единственный шум здесь, единственное движение, незначительное оживление в море полной неподвижности.

Нили вытянул ноги, и они уперлись в передние доски повозки.

– Черт, сегодня намного жарче, чем вчера.

– А будет еще хуже.

– Нужно было нам раньше выезжать, – заключил Нили.

– Это точно, – обронил Ган.

Его укусила за руку муха. Он рассеянно прихлопнул ее ладонью, державшей поводья, и стряхнул расплющенное насекомое. Белесые шрамы на его руке были сейчас особенно хорошо видны на потемневшей коже цвета старой меди. То была память о работе в шахте, личный опыт тяжелой жизни под землей – и это еще не считая отсутствующего уха, оторванного при взрыве карбидной лампы, и покалеченной, скрюченной ноги, сломанной в колене. Щека пострадала от ожогов, а напоминавший луковицу нос был безнадежно свернут в потасовках – уродливое лицо, отражавшее его уродливую жизнь.

Нили погасил окурок о борт старой деревянной повозки. Вдруг плечи его поднялись и конвульсивно сжались. Он схватился за ворот рубашки, содрогаясь от душивших его спазмов.

– Только не это опять, – проворчал Ган, но в глазах его была тревога. – Дыши, приятель.

Голова Нили запрокинулась назад, рот беспомощно открылся, хватая воздух, глаза, полные отчаяния, округлились, когда случился новый приступ изнуряющего сухого кашля. Ган отвернулся. Повозка несколько минут раскачивалась от содроганий несчастного, потом его попустило, и наконец раздался глубокий свистящий вдох. Нили приподнялся с лавки и, перегнувшись через борт повозки, сплюнул на землю слюну с кровью. Затем вынул следующую сигарету, трясущимися руками прикурил и медленно размеренно затянулся, втягивая щеки нездорового землистого цвета.

– Воды? – мягко спросил Ган.

Нили прикрыл глаза и отрицательно покачал головой. Жить ему оставалось не больше шести месяцев. Ган видел такое и раньше. На его глазах уже столько народу приобрело этот кашель от забившей легкие пыли – чисто шахтерский недуг.

Нили полез под сиденье и принялся рыться в коричневом мешке.

– Только ведь ели, – бросил Ган.

– Я голоден. – Нили заглянул в следующую сумку. – А тебе-то что?

– Не жалуйся потом, если ничего не останется.

Нили нашел завернутые бутерброды, развернул один и швырнул вощеную бумагу на землю.

– Люблю есть, пока мясо еще холодное. – Он жевал медленно и на одну сторону, как верблюд. – И не люблю, когда по нему уже ползают личинки мух, – в отличие от тебя.

Вдалеке, бесшумно ступая, сорвалась с места стая страусов эму. Поднявшаяся за ними пыль быстро улеглась, как будто ничего и не было. Ган резко натянул поводья, и верблюды остановились, отчего Нили едва не слетел со скамейки.

– Господи, предупреждать надо! – недовольно рявкнул он. – Чего это ты встал?

Ган показал куда-то вперед, на залитую солнцем равнину.

– Видишь вон там? – Его прищуренные глаза что-то заметили: камень, старый тюк, а может, дохлый динго? Изображение расплывалось и превратилось просто в темное пятно.

Нили покосился в ту сторону.

– Ничего там нет.

– Надо проверить.

Ган выбрался из повозки, и его сапоги с глухим стуком ступили в пыль. Покалеченную ногу сразу же свело судорогой, и какое-то время он старался сохранять равновесие, ощущая в ноге толчки, как будто продолжал ехать.

– Не стоит терять время. – Нили цыкнул зубом, устраиваясь на лавке поудобнее. – Будь это что-то дельное, кто-нибудь его уже давно подобрал бы.

Ган медленно шел на онемевших от долгого сидения ногах. Один его сапог оставлял отчетливый отпечаток подошвы, а второй – извивающуюся, словно змея, борозду. Солнце слепило глаза. С кончика носа время от времени лениво срывалась капля пота.

Когда он наконец подошел к стоявшему в отдалении одинокому эвкалипту, тонкие ветки на миг заслонили солнце, но тут же яркие лучи снова ослепили его. Это был не дохлый динго – тогда тут стояла бы вонь. Постепенно темный предмет начал обретать формы – одежда, похоже, старое тряпье, брошенное небольшой кучкой, вполне безобидной, так что можно было спокойно поворачивать назад. Но вместо этого он ускорил шаг и даже побежал – ощущение было такое, будто по телу ползут полчища муравьев.

Еще несколько неровных шагов, и дерево наконец заслонило от Гана солнце. Несмотря на зной, капли пота на его коже вдруг похолодели, а частое дыхание зазвучало в неподвижном воздухе неожиданно громко и тревожно. Теперь он уже мог разглядеть детали – платьице, крохотные туфельки. Он застыл на месте. Яркий свет отражался от металлической фляги. При виде маленьких пальцев, обхвативших ее, желудок Гана судорожно сжался в комок.

Колени его подогнулись, и он, раздавив засохшую корку земли, тяжело опустился рядом с маленьким безжизненным телом. Телом ребенка. Детская невинность угадывалась во всем – в слишком больших чулках, сползших на лодыжки, в маленькой широкополой шляпке, смятой головкой со спутанными волосами. Маленькие ногти впились в ладони.

Ган провел пальцами по внезапно пересохшим губам, чувствуя пустоту в груди, – он не мог дышать. Он медленно потянулся к девочке, но тут же отдернул трясущие руки, словно опасаясь, что своим неуклюжим прикосновением может сломать детские косточки на тысячу осколков. Стиснув зубы, он повторил попытку и подхватил девочку одной рукой под коленки, а второй – под шею. Тело было податливым, оно не затвердело от трупного окоченения.

С губ ее сорвался едва слышный стон. По телу Гана, от пяток до макушки, пробежала волна леденящего холода. «Она жива!» Страх за нее затмил охвативший его ужас. Она была едва жива, на грани смерти, и это тонкое и зыбкое равновесие он сейчас удерживал в своих немощных руках. Он быстро поднял ребенка и прижал к груди. Ган, тяжело дыша через нос и роняя капли пота, побежал к повозке, проклиная негнущуюся ногу и подтягивая ее вперед паническими рывками.

– Нили!

Нили прикрыл ладонью глаза от солнца, и его тело напряглось. Он спрыгнул с повозки и бросился навстречу Гану, но застыл в облачке поднятой пыли. Ган не останавливался, не протягивал девочку ему. Она была жива – у него на руках.

– Давай мою воду, – бросил запыхавшийся Ган.

Нили принялся искать флягу, сокрушенно бормоча что-то себе под нос.

– Приложи к ее губам. И смотри, будет ли она пить, – скомандовал Ган.

Руки Нили дрожали, когда он подносил горлышко фляги к этим пересохшим, растрескавшимся губам. Вода побежала по подбородку девочки, но она даже не шелохнулась. Ее голова свешивалась безвольно и неестественно, как будто в шее не было косточек. Ган направился к задней части повозки.

– Отодвинь ящики, чтобы я мог ее положить.

Нили вытащил пожитки, и Ган положил ребенка в тени тента. Он плеснул водой на ее губы, но та только скатилась по щекам. Он попробовал повторить, на этот раз приоткрыв ей рот пальцами:

– Давай же, детка, пей!

При виде обожженного солнцем лица и рук сердце у него сжалось: кожа девочки была покрыта волдырями и струпьями. Ган задыхался, его душила собственная беспомощность. Он попытался прочесть на лице Нили ответ на свой безмолвный вопрос, но тщетно. Внутри все сжалось. Он провел рукой по сухим губам и оглядел бескрайнюю пустынную равнину.

– Ей нужен доктор.

– Господи, Ган! – Нили озадаченно почесал затылок, размышляя. – Что же нам делать?

– Думаю, в Леоноре[1] есть больница. – Ган напряженно тер пальцем переносицу, стараясь вспомнить маршрут. – Мы можем свернуть на запад, в сторону Гвалии. Думаю, это не так уж далеко.

Нили скривился:

– Откуда она тут взялась, как думаешь?

– Не знаю. Нет времени гадать об этом.

– Мы не успеем с грузом к поезду, – заметил Нили, смирившийся с изменением плана действий.

– К чертям поезд! – в тон ему ответил Ган. Он снова взглянул на маленькую девочку, и голос его дрогнул. – Нужно, чтобы ты отвез нас туда, Нили. Думаю, дорогу ты знаешь.

Нили кивнул, но взгляд его остался настороженным.

– Знаю.