Читаем Леонид. Время исканий онлайн бесплатно

Март 1933-го встретил Москву не столько весенней капелью, сколько ледяным ветром перемен, что дул с запада. В кремлевских кабинетах, где еще недавно с жаром обсуждали успехи первой пятилетки и победу над угрозой голода, теперь воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Причина была одна, и у причины этой было имя и фамилия. Адольф Гитлер.

Совещание в зале заседаний Политбюро выдалось не по-весеннему сумрачным. За длинным столом собрались те, кто вершил судьбу страны: затянутый в серый костюм-тройку Молотов, хмурый Ворошилов; энергичный, живой Каганович, суровый Орджоникидзе. Я сидел не за столом, а на стуле у стены, вместе с другими приглашенными специалистами. Статус заведующего научно-техническим сектором Орграспредотдела, разумеется, не давал мне право голоса на заседании высшего политического органа партии, но сама его тематика недвусмысленно говорила, что именно мне предстоит быть одним из основных докладчиков.

Так оно и вышло.

Сталин, как обычно, проводил заседание «на ногах», медленно шагая взад-вперед с неизменной трубкой в руке.

— Товарищи, — начал он, остановившись и упершись костяшками пальцев в спинку стула. — Ситуация в Германии, как вы знаете, изменилась корэнным образом. К власти пришли фашисты. Наши нэмецкие товарищи, к сожалэнию, нэ смогли остановить эту коричневую заразу.

Товарищ Сталин чуть помолчал, затягиваясь трубкой.

— Немецким товарищам не надо было ловить ворон в 23-м году! — мрачно вставил свою ремарку Молотов. Вячеслав Михайлович был одним из немногих, кто осмеливался таким образом поддакивать Вождю.

— Это значит адно: наше ваенно-тэхническое сатрудничество с Веймарской республикой, которое мы так долго и успешно вели, подходит к канцу. Мы нэ можем и нэ будем вооружать тэх, кто открыто заявляет о планах похода на Восток.

Он сделал паузу, обводя присутствующих тяжелым взглядом.

— Вапрос нэ в том, прекратить его или нет. Это решено. Вапрос в том, какую цэну мы за это заплатим. Насколько сильна наша зависимость от их технологий? Какие наши проекты окажутся под угрозой срыва?

Его желтоватые глаза по кругу обвели окружающих и остановились на мне.

— Таварищ Брэжнев, вы у нас в ВКПб отвечаете за всю конструкторскую мысль. Доложите Палитбюро ваше видение этого дела. Что мы конкретно тэряем с уходом нэмцев?

Я встал, чувствуя, как десятки взглядов впились в меня. В руках лежала папка с заранее подготовленными материалами, но я предпочел говорить по памяти.

— Товарищ Сталин, товарищи члены Политбюро. Говоря в целом, прекращение сотрудничества с Германией не станет фатальным ударом по обороноспособности Советского Союза. Да, оно было полезно и поучительно, в ряде областей мы получили ценный опыт, но, благодаря своевременно принятым мерам, критической зависимости от немецких технологий и специалистов нам удалось избежать. Позвольте доложить по ключевым направлениям.

Я выдержал короткую паузу, строя ответ так, чтобы он был понятен не только инженерам, но и партийным руководителям.

— Первое: танкостроение. Работы так называемой группы Гротте, проект АВО-5, по сути, стали пустой тратой времени и средств. Иностранные специалисты создали сложную, дорогую и ненадежную машину, совершенно непригодную для массового производства в наших условиях. Сотрудничество с Гротте прекращено два года назад. Наши собственные конструкторские бюро — в Харькове и Ленинграде — за это же время добились куда более значимых и, главное, практичных результатов. Что до танковой школы в Казани, то она, несомненно, была полезна. Но на сегодняшний день свою главную задачу она выполнила: мы изучили их подход, подготовили своих инструкторов и теперь способны развивать это направление самостоятельно.

Ворошилов одобрительно качнул головой. Я перешел к следующему вопросу.

— Второе — артиллерия. Здесь ситуация сложнее. Совместное конструкторское бюро КБ-2, созданное по договору с фирмой «Рейнметалл-Борзиг», работало, прямо скажем, малоэффективно. Немецкие конструкторы весьма неохотно делились реальным опытом, зачастую подсовывая нам устаревшие или заведомо тупиковые проекты. Тем не менее сам опыт совместной работы и освоение их методик были для наших инженеров полезны. Из всех систем, разработанных в этом КБ, на вооружение Красной Армии по факту принята лишь одна — 122-миллиметровая гаубица образца 1931 года. Это действительно удачная система. В то же время такие амбициозные проекты, как универсальное зенитно-полевое орудие, а также корпусные и батальонные мортиры, так и не были приняты на вооружение из-за целого ряда недостатков и высокой сложности.

Я видел, как Сталин внимательно слушает, не упуская ни слова, лишь задумчиво пускает носом тонкие струйки дыма.

— Единственное, о чем действительно стоит сожалеть в этой сфере, — это то, что мы не успели довести до серийного производства 20-миллиметровый зенитный автомат 2-К. Это мощное, скорострельное оружие было бы для нас незаменимо для прикрытия войск от штурмовой авиации. Но и здесь ситуация не безнадежна. Наши конструкторы получили необходимый опыт, и я уверен, что, опираясь на него, мы сможем в кратчайшие сроки создать собственный аналог.

— В авиации сотрудничество последних лет ограничивалось освоением лицензионного производства Ю-52. На сегодняшний день эта машина полностью освоена, готова к выпуску большой серией. Содействия немецких специалистов не требуется. И последнее, — заключил я. — Химическое оружие. Объект «Томка» в Шиханах, где проводились совместные испытания, полностью готов к самостоятельной работе. Наши химики и инженеры освоили все методики, и отъезд иностранных специалистов не скажется на ходе дальнейших исследований. Таким образом, товарищ Сталин, мы теряем не так много. Главное, что мы приобрели, — это опыт. Мы увидели их сильные и слабые стороны, мы многому научились. Теперь мы готовы идти своим путем.

Я закончил и сел. В зале повисла плотная тишина. Сталин прошелся по кабинету, дымя трубкой. Он остановился у карты мира, долгим взглядом окинул сначала границы СССР, потом — темное пятно Германии.

— Харашо, — наконец произнес он, повернувшись к залу. — Суть понятна. Значит, мы выучили уроки капиталистов и тэперь можем обойтись без этих учителей, надевших коричневые рубашки.

Он подошел к столу, посмотрел на Молотова и Ворошилова.

— Паручаю Наркоминделу и Наркомвоенмору в месячный срок свернуть все совместные праекты. Сделать это нужно спокойно, без лишнего шума. Сошлитесь на изменившиеся обстоятельства. Пусть уезжают. Наша страна должна и будэт опираться только на свои силы.

И он резко стукнул трубкой о край тяжелой мраморной пепельницы, давая понять, что вопрос решен.

Увы, но это было не так.

— Есть еще одно, товарищ Сталин, — чувствуя, что волнуюсь, произнес я с места. — В целом, прекращение сотрудничества для нашей обороноспособности не фатально — мы сможем двигаться вперед самостоятельно. Но есть одна сфера, где мы не просто не получили от немцев того, что могли, а где мы не сделали того, что были обязаны сделать. И это, я считаю, серьезный стратегический просчет, который еще аукнется нам в будущем.

— Что жэ это за сфера? — Сталин прищурился.

— Пороха, товарищ Сталин. Артиллерийские пороха для орудий большой мощности и, что еще важнее, — для минометов и реактивных снарядов. Я дважды, в тридцать первом и тридцать втором годах, подавал на ваше имя докладные записки о необходимости срочной закупки в Германии технологии производства дигликолевого пороха. Насколько мне известно, этого так и не было сделано.

Имя мое, возможно, и не было известно широким массам, но в узком кругу аппаратчиков все знали: если докладная ложилась на стол Хозяину, она не могла просто так затеряться. Это была неслыханная дерзость — публично заявить, что его указание, основанное на моей аналитической записке, было проигнорировано.

Сталин молчал, медленно раскуривая потухшую трубку. Его лицо было непроницаемо.

— Расскажите прэдысторию вапроса, — наконец негромко произнес он, и в этом спокойствии чувствовалась ледяная угроза.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Мы в Советском Союзе, по наследству от царской России и благодаря тесным связям с Францией, традиционно производим пироксилиновые пороха. Это хороший, надежный порох, но у него есть два фундаментальных недостатка. Во-первых, для его производства требуется ценное сырье — хлопок и этиловый спирт, который мы получаем из пищевых продуктов — зерна и картофеля, отрывая их от населения. Во-вторых, и это главное, пироксилиновые пороха совершенно не подходят для зарядов минометных мин и шашек реактивных снарядов.

Я говорил просто, отбрасывая сложные объяснения химических процессов и излагая суть.

— Для этих целей нужны пороха другого типа — баллиститные, на основе нитроглицерина. Они мощнее и дают более стабильное горение. Нарком боеприпасов постоянно настаивает на необходимости их производства. Однако и здесь мы упираемся в сырьевую проблему. Для производства нитроглицерина нужен глицерин, который, в свою очередь, получают из животных жиров. Снова пищевое сырье. Но даже это не главная беда. Баллиститные пороха вызывают быстрый «разгар» стволов орудий. Чтобы этого избежать, в них вводят специальный стабилизатор. Это вещество называется «централит». И этот централит, товарищи, мы закупали… в Германии. Теперь этот источник для нас закрыт.

В зале снова воцарилась мертвая тишина. Я видел, как напряглись Ворошилов и Орджоникидзе, в чьем ведении находилась пороховая промышленность.

— Немцы, товарищи, — продолжил я — столкнулись с этой проблемой еще в Первую мировую. Тогда блокада заставила их ученых искать замену пищевому сырью. И они ее нашли, разработав гениальный по своей простоте аналог — так называемый дигликолевый порох. Его основу, дигликоль, получают из неорганического сырья отходов — из угля, из доменного газа — то есть из того, чего у нас в стране неограниченное количество! Это полностью синтетический, дешевый и стабильный порох, который решает все наши проблемы. Он позволяет производить его в любых количествах, не оглядываясь на урожай и не отбирая еду у народа. И он идеально подходит для минометов и будущих систем залпового огня. Уверен, что именно дигликолевые пороха станут основой мощи германской артиллерии в грядущей войне. Их технологию можно было купить. Уверен, за хорошие деньги они бы ее продали. Но почему-то мы этого не сделали. А теперь… теперь, боюсь, уже поздно.

Я закончил и сел. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как за окном гудит ветер.

Сталин не смотрел на меня. Он медленно перевел взгляд на Ворошилова, потом на Орджоникидзе. В его глазах не было гнева. Было нечто худшее — холодное, беспощадное недоумение. Он не спрашивал «кто виноват?». Сам факт упущенной стратегической возможности был приговором.

Затем он снова обвел взглядом побледневшие лица наркомов.

— Значит, мы будэм ваевать, отбирая хлеб у крестьян и жир у рабочих? А когда враг будэт у стэн Масквы, мы скажем, что у нас кончился цэнтралит из Гэрмании?

Сталин, до этого стоявший у стола, возобновил свое медленное хождение по кабинету. Он не повышал голоса, не менялся в лице. Его гнев был иного рода — он проявлялся в абсолютной тишине, в том, как он нарочито медленно раскуривал трубку, выпуская облака дыма, и в тяжелом, сверлящем взгляде, который он, казалось, ввинчивал в собеседника.

— Что жэ вы предлагаете, таварищ Брэжнев? — его глуховатый, лишенный эмоций голос заставил всех в зале напрячься еще сильнее.

Я снова встал, ощущая, как все взгляды скрестились на мне.

— Прежде всего, товарищ Сталин, я предлагаю разобраться, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал предельно ровно и по-деловому. — Разобраться, почему этого не было сделано. До прихода Гитлера к власти заполучить эту технологию было нетрудно. Фирма-разработчик за хорошую валюту продала бы и лицензию, и всю технологическую цепочку. Мои докладные записки с этими предложениями были направлены в Наркомат по военным и морским делам и в Наркомат иностранных дел. Необходимо установить, на каком этапе и по какой причине это важнейшее для обороноспособности страны решение было заблокировано.

Каждое мое слово падало в тишину, как тяжелая капля. Я не называл имен, но все присутствующие прекрасно понимали, о ком идет речь. Взгляд Хозяина медленно соскользнул с меня на Климента Ворошилова.

Наркомвоенмор, обычно уверенный в себе, заметно обмяк. Его лицо приобрело свекольный оттенок.

— Я… товарищ Сталин… — начал он, и его голос, обычно звеневший металлом, прозвучал сипло. — Вопросами перевооружения, новыми технологиями… Этот вопрос, товарищ Сталин, непосредственно ведал мой заместитель, товарищ Тухачевский. Это его зона ответственности.

Попытка перевести стрелки была очевидной и в нынешней ситуации выглядела жалко. Все знали о непростых отношениях между наркомом и его амбициозным заместителем.

Сталин не удостоил Ворошилова ответом. Он лишь едва заметно кивнул своему помощнику.

— Штейн, — произнес он все тем же ровным тоном. — Пазваните таварищу Тухачевскому. Пусть нэмэдленно прибудет.

Секретарь, стараясь не шуметь, тенью выскользнул из зала. И снова наступила тишина, теперь еще более вязкая и удушающая. Никто не смел пошевелиться. Все сидели, вжав головы в плечи, боясь встретиться взглядом не только со Сталиным, но и друг с другом. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Провал в пороховом вопросе накануне очевидной войны — это не просто халатность. Это было сродни государственной измене, и гнев Хозяина, который он так бережно держал внутри, ощущался почти физически.

И в этой звенящей тишине Сталин, продолжая расхаживать, снова обратился ко мне. Ему нужно было решение, а не просто виновные.

— Харашо. Разбираться будэм. И разбэрэмся, — отчеканил он, и в этих словах прозвучала неотвратимость приговора. — А сейчас что дэлать? Пока мы ждем таварища Тухачевского, далажите, что вы предлагаете, чтобы закрыть эту… дыру. В нашей абароне. Нэмэдленно.

— В данный момент, товарищ Сталин, необходимо действовать по двум направлениям, — начал я, стараясь, чтобы мой ответ был таким же четким и структурированным, как чертеж на кульмане. — Первое — тактическое, для немедленного решения проблемы. Второе — стратегическое.

Я сделал короткую паузу, собираясь с мыслями под его тяжелым, немигающим взглядом.