Читаем Ленинград, Тифлис… онлайн бесплатно

О Тифлисе Федя Дадашев узнал в блокадном Ленинграде, на проспекте Красных Зорь, в квартире на Петроградской. Это слово отец повторял часто. С каждым днем становилось холоднее. Кольцо блокады сжималось, и их большая квартира пустела. Первыми покинули ее веселый дядя Миша Годлевский с женой тетей Ксюшей и дочкой Машенькой. Уехали они куда-то на юг… Ушла на фронт другая соседка, тетя Катя Гросс, военврач. Ее фронт был где-то недалеко, и она иногда заходила их проведать в полушубке и с пистолетом на поясе.

К концу ноября во всей квартире жилой осталась лишь одна их маленькая комнатка. Там пылала буржуйка — к этому времени мебели уже почти не осталось; буржуйку топили книгами. Окно забили досками, завесили одеялами и пледами. Когда погасла большая люстра, отец включил маленькие лампочки от елки. Они горели яркими точками, но свет их с каждым днем тускнел. Некоторое время ниточки внутри лампочек светились розовым светом; потом погасли и они. Мама принесла откуда-то лампадку, ее фитилек горел неверным светом, по стенам прыгали тени, а лица родных казались неживыми, слепленными из прозрачного воска.

…Война для Феди началась в Вырице, и, как для всех, началась внезапно. Он только закончил третий класс в своей школе, где его дразнили: «Ну как ты там, тилигент? Опять уроки не выучил?»

В Вырицу Федю увозили обычно в мае. Там было хорошо: неторопливая речка Оредеж в мягких берегах, прохладный лес, барский дом на косогоре. А в тот год что-то не сложилось, уехали на дачу поздно, в июне; отца задержали на работе: он работал в большом синем доме на Каменном острове. Федя там несколько раз бывал на елках. Недалеко от этого дома, за железным заборчиком стоял большой, очень старый дуб.

— Это дуб Петра Первого, — сказал Феде отец.

— Того самого, чей ботик? — спросил Федя.

— Того самого, — ответил отец.

Слово «война» Федя услышал еще в мае. Кажется, от мамы. Отец отмахнулся.

— Никакой войны не будет. Глупости.

…В тот день, в тихое июньское воскресенье, о войне они узнали позже других. На их даче радио не было. Днем дачная хозяйка тетя Даша пошла в магазин и увидела там пьяных мужиков и ревущих баб.

— Что случилось? — спросила тетя Даша.

— Война, — ответила продавщица.

…В их семье первой о войне узнала Федина бабушка, она оставалась в городе. Ей позвонил Лилиенталь. Светлой ленинградской ночью он сидел дома у окна, смотрел близорукими глазами на Неву, крутил ручку приемника. Лилиенталь знал много языков и всегда слушал по ночам радио. В ту ночь слышимость была идеальной. Он настроился на Прагу. Передавали джазовый концерт. Конферансье рассказывал антисемитские анекдоты на берлинском диалекте. Публика одобрительно ржала. Трансляция внезапно прервалась, и диктор стал читать правительственное сообщение. Его повторили два раза. Потом заиграла военная музыка. Лилиенталь выключил приемник, подошел к телефону, набрал номер. Бабушка сняла трубку.

— Анна Марковна? Простите за поздний звонок.

— Это вы, Левушка?

— Это я, Анна Марковна… Я хотел сказать… la guerre[1].

— Quelle guerre?[2] — не поняла бабушка…

— Avec les boches[3], — сказал Лилиенталь и повесил трубку.

Дедушка и бабушка жили в маленькой квартирке на верхнем этаже в том же доме на проспекте Красных Зорь. Отец всегда звал их по именам: Паша, Анна. Лица их Федя помнил смутно. Они не пережили первую блокадную зиму. Он был у них, когда случился первый налет: надрывно заревели сирены. Дедушка взял Федю за руку, и они пошли вниз по темной лестнице.

Дед умер во сне — пришел с работы, сел в кресло, задремал. И не проснулся. Его завернули в одеяло, положили на Федины саночки, и отец повез его на Серафимовское кладбище. Трамваи уже не ходили — стояли замерзшие на занесенных снегом рельсах. Отец тащил саночки по окоченевшим проспектам, через обледенелые мосты. У кладбищенских ворот он оставил их. Таких саночек там было не меньше тысячи.

…В Вырице Федя оставался до сентября. Все дачи вокруг опустели, двери и окна заколотили; хозяева и дачники разъехались. Федя жил на даче один, без родителей, с тетей Дашей. Высоко в небе над облаками каждый день летали самолеты. Звук у них был непривычный, тяжелый, не наш.

Отец и мать приезжали к Феде в субботу вечером, а в воскресенье уезжали в город. Однажды, когда они сходили с электрички на Витебском вокзале, их задержали. Человек в кепке схватил маму за руку и громко закричал:

— Граждане! Это немецкая шпионка!

Мама пыталась вырваться, но человек держал ее крепко. Вмешался отец:

— Что вы делаете? Отпустите! Это моя жена!

Человек не унимался:

— Немецкая шпионка! Я ее узнал!

Федина мама и впрямь была похожа на немку: высокая голубоглазая блондинка, с острым носиком. Собралась толпа.

— Шпионов поймали… давить их гадов!

Появился милиционер:

— Пройдемте, граждане!

В отделении отец предъявил документы: паспорт, пропуск, бронь.

Милиционер сложил документы в конверт.

— Не беспокойтесь. В органах все выяснят…

Тогда отец протянул милиционеру бумажку.

— Очень вас прошу позвонить по этому телефону.

Милиционер поморщился, но позвонил.

Услышав в трубке голос, встал, вытянулся. Отвечал односложно:

— Есть! Слушаюсь!

Отдавая отцу документы, он пояснил:

— Извините, товарищ. Время военное.

На следующий день на служебной машине отец увез Федю с дачи.

— Берем только самое необходимое.

— Можно взять велосипед? — спросил Федя.

— Нет, поставь велосипед в сарайчик. Мы заберем его через неделю.

Через неделю в Вырице уже были немцы.

Осень стояла теплая, и Федя каждый день гулял на пустыре за домом. Там валялись искореженные огнем металлические болванки. Федя взял одну из болванок в руки, погладил ее блестящие бока.

— Что это? — спросил он у соседского вихрастого мальчишки.

— Зажигалка, — ответил мальчишка.

… Отец все чаще вспоминал Тифлис. Доставая с полки толстые альбомы в кожаных, с золотым тиснением переплетах, он листал тяжелые страницы, вынимал фотографии, протягивал их Феде. При тусклом свете лампадки люди на фотографиях казались живыми: они дышали, улыбались. Дед, бабушка и еще какая-то тетя с большими грустными глазами.

— Кто это, — спросил Федя.

— Это Вета, моя двоюродная сестра, твоя тетя.

— Почему я ее никогда не видел?

— Она умерла, — ответил отец.

Он перевернул страницу альбома.

Смотри — вот наш дом в Тифлисе. Дом только что отстроен… А это — Исай, твой прадед, сажает перед домом японские акации. Сейчас они, наверное, уже большие…

…Лилиенталь медленно угасал. Это началось давно. Тем утром, три года назад, когда Лилиенталь понял, что Веты больше нет. Он проснулся на рассвете. Встал, подошел к окну. Была белая ночь. Удивительная тишина стояла вокруг. По Неве неслышно двигались корабли. Именно тогда Лилиенталь осознал, что Веты больше нет. И нет надежды. И еще он понял, что жизнь его потеряла смысл.

Жизнь продолжалась, но шла она как-то сама по себе, без его участия. Он мало спал. По ночам крутил ручку приемника, слушал чужие голоса. Утром вставал рано, варил на электрической плитке кофе, закуривал первую папиросу, натягивал старое пальтишко и шел в Публичку. Ходил он привычным маршрутом: вдоль Зимней канавки, по Дворцовой, дворами — на Конюшенную, и дальше — по Невскому. В Публичке он всегда занимал свое привычное место у окна. Снимал с полки отложенные для него книги, раскрывал тетрадь и блокноты и работал часов до шести. Раза два выходил покурить, а ровно в двенадцать шел в буфет — выпивал стакан чаю и съедал тарелку морковного салата. В буфете и в курилке иногда встречал знакомых, обменивался незначащими фразами, но в разговоры старался не вступать. Труднее всего было возвращаться домой, подниматься по крутой лестнице на верхний этаж, вставлять ключ в замочную скважину, открывать дверь своей комнаты. Есть Лилиенталю не хотелось. Он заставлял себя разогреть на плитке суп и проглотить несколько ложек.

Когда началась война, Лилиенталь пошел записываться в ополчение. Накануне он привел в порядок свои бумаги, разложил по папкам, расставив их на полке и надписав большими буквами: «Переводы из Гете», «Переводы из Рильке», «Материалы к монографии».

Его забраковали на медкомиссии. Сильная близорукость и астигматизм.

— Молодой человек, вы и немца-то не увидите…

Телефоном Лилиенталь пользовался редко. Чаще других ему звонила Лидия Файнберг.

Она никогда не представлялась, но ее низкий грудной голос не узнать было нельзя.

— Лева, что нового?

Лидия Файнберг, кажется, была всегда. С первого курса института истории искусств.

— Лида, ты же знаешь… Что может быть у меня нового…

— Ну, тогда слушай!

Лидия Файнберг нигде не работала. Иногда вела семинары в университете, но не регулярно. В основном — литературная поденщина. Рецензии, обзоры… Но она всегда была в гуще событий.

Лилиенталь слушал невнимательно. Рисовал узоры на листе бумаги. Время от времени вставлял:

— Да ну! Не может быть!..

Раз в неделю звонил Анне Марковне…

— Ничего не слышно? Нужно ждать, Анна Марковна, нужно ждать… Я к вам забегу…

— Спасибо, Левушка. Спасибо…

Лидия Файнберг эвакуировалась в сентябре. Накануне отъезда позвонила:

— Лева, я внесла тебя в список. Завтра в семь подходи с вещами к Пушкинскому Дому.

— Спасибо, Лида. Но я никуда не поеду.

— Лева, не валяй дурака!

— Лида, мне надо быть здесь, в Ленинграде.

Морозы, бомбежки и артобстрелы начались в октябре. В Публичке было холодно. Лилиенталь в пальто и перчатках сидел на своем привычном месте, делая записи карандашом.

Дома было тоже холодно, но все же не так. Лилиенталь в одежде забирался на кровать, натягивал на себя одеяло и шерстяной плед. Приемника не было, его забрали еще в июле. В черном репродукторе тикал метроном.

В октябре Лилиенталь потерял свою продовольственную карточку. Норма служащего второго разряда, 150 грамм хлеба в день. Подумав, что заложил карточку в какую-нибудь книгу, он с библиотекаршей перелистали все книги на его полке. Карточки не было. Наверное, забыл в булочной. Там не вернут.

Лилиенталь обыскал весь дом. В глубине шкафа завалялась баночка крабов, на пестрой этикетке было игриво написано — «СНАТКА». Этой баночки Лилиенталю хватило на две недели. Он кипятил воду в кастрюльке и опускал в нее чайную ложку крабов. Когда крабы кончились, он опустил в кипяток пустую баночку. Казалось, что у воды — крабовый вкус.

Как-то в дверь постучали. Сперва Лилиенталь подумал, что это галлюцинация. Это случалось с ним все чаще, он слышал голоса, говорил с людьми, хотя знал, что их давно уже нет.

Стук не прекращался. Лилиенталь открыл дверь. Перед ним стоял военный с пушистыми рыжими усами.

— Вы меня не узнаете?

Лилиенталь покачал головой.

— Я — Голанд, режиссер-документалист. Работаю на Ленфильме. Мы с вами часто встречались…

Лилиенталь вспомнил. Голанд, конечно, Витя Голанд. Из другой, довоенной жизни. Только с усами.

Голанд вошел в комнату. Разложил на столе свертки.

— Я слышал, что у вас неприятности. Решил немного помочь.

Голанд развернул свертки. На столе появились буханка хлеба и кусок сала.

— Откуда у вас это?

— Мы на военном довольствии. Творческих людей нужно подкармливать.

Голанд подошел к книжному шкафу, провел рукой по корешкам.

— У вас тут ценные книги. Я мог бы кое-что приобрести. Обменять на продукты. Вот, скажем, это… — Голанд достал большой том «Мира искусства», — разрешите…

Лилиенталь взял из рук Голанда книгу, раскрыл титульный лист. Поперек страницы было написано:

Милому, милому Левушке. С любовью. Вета.

— Нет, только не эту…

Лилиенталь перелистал страницы. Из книги выпал небольшой конверт, а из него — красноватая десятирублевка. Голанд поймал ее в воздухе.

— Коллекционируете царские дензнаки?

Лилиенталь испуганно спрятал бумажку в карман.

Утром при свете он внимательно осмотрел бумажку, повертел в руках. Ничего особенного, обычная ассигнация и к ней прикреплена какая-то карточка с адресом по-немецки… Достав с полки папку «Материалы к монографии», Лилиенталь положил ассигнацию и карточку в конверт и засунул его между первой и второй страницами рукописи.

Голанд наведывался довольно часто. Приносил еду и уносил книги. Не брезговал и вещами. Прихватил старинный самовар, отцовский портсигар с камешками, костяной нож для разрезания бумаг.

Лилиенталь немного отъелся. Посвежел. Решил дойти до Публички. Часам к двенадцати добрался до Невского. Город был мертв. Посреди Невского стояли замерзшие трамваи. Лилиенталь пробирался по узкой тропинке, протоптанной вдоль домов. Ровно в час начался артобстрел. Взрывы слышались где-то впереди. Дрожала земля, и в окнах бились стекла. Пахло кислым.

— Наверное, бьют по Московскому вокзалу, — подумал Лилиенталь.

Он переходил Садовую, когда снаряд попал в угловой дом. Лилиенталя убило осколком.

Через несколько дней в его квартирку на Дворцовой набережной переехал Голанд. У него часто собирались веселые компании. Обычно это были морячки из школы юнг. Кто-нибудь из гостей всегда оставался у Голанда на ночь. Они валялись на широкой кровати, пили спирт и закусывали ломтиками сала. В углу весело пылала буржуйка. В ней горели рукописи Лилиенталя.

…Отец работал до начала января. Сперва его отвозили на машине. Утром у подъезда дома его ждала «эмка», а за рулем сидел курносый краснофлотец в черном бушлате. Потом «эмка» стала приходить реже, а с начала ноября не появлялась совсем. Отец шел на Каменный остров пешком. Это было не так и далеко: следовало пройти несколько кварталов по проспекту Красных Зорь, перейти по обледеневшему Каменноостровскому мосту Малую Невку, а дальше — прямиком по Березовой аллее, мимо замерзших дач до большого синего дома. В обычные дни — от силы час. Теперь дорога в один конец у отца занимала часа два. И с каждым днем давалась все тяжелее.

Федя так точно и не узнал, чем занимался отец. Ни он, ни его сослуживцы, иногда у них бывавшие, о работе никогда не рассказывали. Из обрывков услышанных фраз Федя все-таки догадался, что они что-то делали для подводных лодок.

Возвращался отец поздно вечером, когда стихал артобстрел. Иногда он приносил плитки черного американского шоколада. Их разбивали на маленькие кусочки, и почти все кусочки отдавали Феде.

В доме все чаще звучало слово «эвакуация».

— Скоро будет эвакуация, мы уедем.

Потом следовали названия городов, куда их наверное увезут: Омск, Красноярск, Чита.

Отец доставал с полки большой атлас, придвигал поближе коптилку, и они искали эти города на карте.

Однажды отец сказал:

— Кажется, мы едем в Тифлис.

Больше других разволновалась бабушка.

— Тифлис… Скорее бы в Тифлис…

Сразу после Нового года отец отравился. Он обедал на работе, в столовой. Давали по миске прозрачного супа и несколько ложек каши с комбижиром. На кухне комбижир воровали. Повариха уносила его домой, спрятав в противогаз. Вместо него она подливала в кашу масло для смазки двигателей. Сперва понемногу, потом все больше и больше. Произошло массовое отравление. Несколько человек умерло. Приехали особисты, повариху увезли.