Читаем Лекарство против СПИДа онлайн бесплатно

Земную жизнь пройдя до половины…

Данте Алигьери

— Горько!

Черт бы подрал эту пьяную свору! Сколько раз он бывал на свадьбах у друзей, завидовал их счастью и благополучию и мечтал оказаться в подобной роли. И вот тоже стал новобрачным, правда, не успев даже толком побыть женихом. Два часа назад вернулись из загса в квартиру жены. Бесконечные тосты и дурацкий рев: «Горько!» — начинали выводить из себя.

Оказывается, не такое уж это и удовольствие — целоваться на глазах у всех; особенно когда твоя молодая жена явно смущена, держится скованно и подставляет свои чудные губы с видом монашенки, которую вздумал поцеловать римский папа. Впрочем, в этом обязательном «поцелуйстве» было и нечто комическое, что он не преминул заметить, когда они наконец оторвались друг от друга и снова опустились на свои места.

— Забавно, что до сих пор мы целовались с тобой всего однажды — три года назад во время нашей первой встречи. А вот теперь, всего за час, целуемся третий раз.

— Ты этим недоволен? — с легкой иронией поинтересовалась Галина, и он усмехнулся.

Доволен… хотя когда это делаешь по обязанности, пропадает самое главное…

— А что является самым главным?

— Твое желание, разумеется!

— А твое?

— О, мое желание дожидалось этого момента целых три года, но ты отталкивала меня и постоянно твердила: «Хватит!» Мне и сейчас еще кажется, что, когда нас оставят наконец в покое и я попытаюсь поцеловать тебя наедине, ты снова возьмешься за свое.

Она засмеялась и слегка покраснела, а Денис, с откровенным вожделением глядя на лицо жены и представляя себе их первую брачную ночь, вдруг почувствовал такое волнение, что потянулся за бокалом шампанского. Три года, три долгих, но теперь вдруг казавшихся одним мгновением, года, он ухаживал за ней, непременно наталкиваясь на самое упорное сопротивление и теряя всякую надежду. Все друзья уже давно были женаты и имели детей, а он продолжал ходить по пятам за этой строптивой двадцатитрехлетней девчонкой с выразительными карими глазами, которая была моложе его почти на двенадцать лет.

Сколько раз он впадал в самое черное отчаяние и начинал пьянствовать, давая себе зарок никогда ей больше не звонить! Сколько раз он пытался найти ей замену, но дело ограничивалось какими-то шлюхами с последующей невыносимой тоской. Проходило какое-то время, одиночество становилось! нестерпимым, и тогда он снова встречал ее после работы с каким-нибудь дорогим подарком и букетом роскошных роз — и все начиналось сначала! А ведь за эти три года между ними так ничего и не было, не считая того первого и оказавшегося совершенно случайным поцелуя. И даже тогда, когда она неожиданно согласилась на его настойчивую просьбу выйти за него замуж, даже тогда она ухитрилась уклониться от его жадных губ, подставив лишь румяную от мороза щечку. Он был уверен — несмотря на лукавые намеки друзей — в ее абсолютной целомудренности, и как же ждал сегодняшней ночи, как старался держать себя в руках и ничего не пить, хотя этого требовало нарастающее по мере приближения ночи, волнение. Чтобы хоть как-то усмирить его и немного охладить распаленное воображение, он курил сигарету за сигаретой. Поэтому, дождавшись того момента, когда в очередной раз начались танцы и к ним приблизился Сергей — усатый ловелас и отъявленный шутник, друг детства, который был у него в загсе свидетелем, Денис сказал с облегчением:

— Ну, вы тут пока попляшите, а я пойду покурю. К Гале не приставай, а то в окно выброшу!

— Каков ревнивец, а?

И не прижимайся к ней слишком сильно! А ты, котик, если что — зови меня!

Все трое улыбнулись, Галина и Сергей смешались с толпой танцующих, а Денис, увернувшись от расспросов родителей, прошел на кухню и закрыл за собой дверь. К счастью, здесь никого не было и он мог хоть несколько минут побыть один — после сегодняшнего сумасшедшего дня и вчерашней бессонной от волнения ночи это показалось ему настоящим блаженством. С наслаждением затянувшись дымом, он подошел к окну и уставился на унылый зимний пейзаж. Отошли шумные новогодние праздники, — и начались тусклые январские будни — того года, когда ему должно было исполниться тридцать пять лет. Середина жизни! Подумать только, середина жизни! Он наконец добился чего хотел, и теперь его ожидает классическое семейное счастье. Юная и милая жена, интересная работа, отличные перспективы — все начинает приобретать устойчивые и спокойные очертания, глянув за которые, вспоминаешь о прошлом, как о затянувшейся прелюдии к прекрасному настоящему. Вот только не слишком ли долго он ждал, не перегорел ли от этого ожидания?

Иначе чем объяснить то обстоятельство, что едва он остался один, как на смену волнению пришла какая-то тупая усталость? Нечто подобное с ним уже было как ждал он своей первой публикации, как трепетал и нюхал страницы свеженапечатанного журнала со своей первой статьей, но с каким равнодушием принял известие о присуждении ему гранта Сороса за план учебника по истории, который теперь предстояло написать. Ожидание дает разгореться желанию, но главное не переждать. Переждешь — все чувства начинают увядать.

Впрочем, какая чушь! Стоит ему увидеть Галину — а он еще никак не мог поверить, что они теперь муж и жена и могут не разлучаться, — и все это дурацкое настроение тут же улетучится. Она так хороша собой, и ему так не терпится поскорее овладеть ею, что острота этих чувств напоминает остроту первого вожделения, которое он ощутил в восемнадцать лет. Как же ее звали, ту, первую? Ах да, Ольга. Она была на год старше его и на сто — лет опытнее… Желание! Только желание спасает от омерзительной тусклости жизни, и дико представить себе, что будет, когда колодец желаний иссякнет, обнажив сухое дно старости.

А за окном маячил надоевший городской пейзаж — зимнее серое небо, белые многоэтажные дома да длинная череда гаражей, протянувшихся вдоль железной дороги до самой станции Бескудниково… Как было бы здорово вырваться изо всей этой обыденности, отправиться в экзотическое свадебное путешествие и провести брачную ночь в гостинице какой-нибудь европейской столицы! Какую незабываемую остроту обрели бы тогда первые супружеские впечатления! Увы, ни дела, ни финансовые возможности пока не позволяли совершить такую поездку, а потому сегодняшнюю ночь они проведут в небольшой, но уютной квартирке на последнем этаже обычной московской пятиэтажки, расположенной неподалеку от метро «Войковская»… Скорей бы все разошлись! Денис вздохнул и мельком взглянул на часы — было всего только шесть вечера. Сколько же еще ждать…

— Не помешаю?

Он оглянулся. В кухню вошла Ирина — родная тетка его жены, с которой он не был знаком, но сразу выделил среди присутствующих. Грех было не полюбоваться на такую эффектную женщину с большими бархатными глазами, великолепной фигурой и роскошными, словно с рекламы французского шампуня, каштановыми волосами. Ей было не менее сорока лет, но она находилась в прекрасной форме и своей зрелой, умелой подчеркнутой красотой несколько затмевала юную прелесть племянницы.

— Нет-нет, отчего же… — отозвался Денис, с некоторой неохотой отходя от окна. Он приблизился к Ирине и поднес зажигалку к ее сигарете. Прикурив и эффектно выпустив длинную струю дыма, она несколько насмешливо прищурилась на него.

— Что это вы оставили Галину на растерзание своим друзьям?

— Это кто там ее терзает? — принужденно усмехнулся он. — Начинаю ревновать…

— Ну уж сразу и ревновать… я пошутила. Давайте лучше присядем, и вы мне расскажете, как познакомились с Галиной.

Денис кивнул, и они опустились на диван, тянувшийся вдоль стены. Ирина закинула ногу за ногу, и не подумав одернуть черную бархатную юбку, чтобы прикрыть свои идеально красивые колени; туго обтянутые черными чулками. «У Галины не менее красивые ноги, наверное, — это у них наследственное…» — подумал он, глядя на Ирину с некоторым смущением.

— Итак? — спросила она, пряча усмешку в уголках ярко накрашенных губ. — Галка говорила мне, что вы были преподавателем в их группе…

— Да, совершенно верно, и наше знакомство началось с трагикомического случая…

В тот год он только начинал преподавать в институте связи и, кажется, четвертого сентября впервые вошел в аудиторию, где сидела группа вечерников. Факультет был, что называется, «женский», из двадцати с лишним человек ребят было всего трое. Поэтому Дениса встретили традиционными женскими вопросами: «А вы женаты?», «А сколько вам лет?» Впрочем, его невозмутимость, выработанная пятилетним опытом преподавания, подействовала на них охлаждающе, и через двадцать минут Все встало на свои места — он прохаживался вдоль доски, медленно и отчетливо выговаривая слова, хотя никто и не думал записывать; они же резвились, как могли — кто-то пускал бумажных голубей, кто-то читал «Московский комсомолец», одна девица слушала плейер, а на задних, рядах играли в «морской бой». Короче, шум стоял такой, что время от времени ему приходилось стучать по столу:

— А ну-ка прекратите орать!

На какое-то время они стихали, но через несколько минут все возобновлялось. «Ну погодите, голубчики, — с холодным злорадством думал он, злясь на свою беспомощность, — на сессии вы у меня попляшете!»

Впрочем, в любой, даже самой тяжелой и безалаберной аудитории всегда найдутся два-три студента с заинтересованными лицами, которые будут стараться понять все, что им говорят. Для этих студентов и есть смысл говорить. Денис до сих пор помнил двоих, что слушали его, раскрыв рот: бледную, безо всяких следов косметики, но довольно симпатичную девушку в грубом шерстяном свитере и плотно обтягивающих рейтузах, и худого длинноволосого парня в потертом джинсовом костюме. Через пять минут они пересели на первую парту и потом старались ловить каждое его слово, переспрашивая, когда шум становился невыносимым.

Галину он заметил почти сразу, подумав, что она здесь явно самая интересная, хотя и не самая яркая. Из своего педагогического опыта Денис давно вывел такую закономерность: почти в каждой группе есть одна-две красавицы — хоть на конкурс посылай, и пять-шесть вполне симпатичных, задорных мордашек. Об остальных, как правило, сказать решительно нечего, кроме того, что они — женского рода, ну и обязательно окажется несколько уродин, на которых страшно даже смотреть. Самое удивительное, что именно эти-то оказывались или беременными, или замужними! Впрочем, объяснение тому могло быть очень простым — красавицы переборчивы, а их несчастные подруги боятся упустить первый же представившийся случай, ибо он может не повториться. И все же подобная мужская неразборчивость внушила ему стойкое презрение к представителям собственного пола, а также навела на мысль о том, что человечество непременно выродится, если красивые женщины прекратят рожать.

В этой группе явных красавиц не было, зато хорошеньких и эффектно одетых девиц — не меньше половины. Но что-то зацепило его именно в Галине. Может быть, то, что она совсем не обращала на него внимания и резвилась, как могла, ухитряясь болтать на все четыре стороны одновременно?

Чем ближе был конец лекции, тем чаще и нетерпеливей он посматривал на часы — и то же самое делала она, постепенно пересаживаясь поближе к двери и готовясь выпорхнуть, как только прозвенит звонок. Он понял это и определил именно ее в жертву своих педагогических принципов. Когда до конца лекции оставалось ровно пятнадцать минут, Денис резко прервал объяснение, взял в руки журнал и заявил, что теперь проверит, хорошо ли они его поняли. В ответ мгновенно установилась тишина. Даже та девица, что слушала плейер, почувствовала всеобщую настороженность и сдвинула наушники на затылок.

Для начала он провел перекличку, поставив точки напротив фамилии наиболее активных бездельников. Его нетерпеливая красавица отозвалась на фамилию Дымова, а то, что она Галина, он запомнил сразу.

— Ну-с, — вальяжно обратился он к ней в напряженной тишине, — будьте любезны ответить на вопрос: о чем я сегодня говорил?

Она нерешительно встала, дав ему лишний повод полюбоваться на свою фигуру.

— Ну, это… и она оглянулась назад, пытаясь расслышать подсказку, — о политологии.

— Прекрасно. И что же это такое?

— Наука…

— О-чем?

— О чем… о чем… Да откуда я знаю!

— Спасибо, — кивнул он с любезной улыбкой, — садитесь, два. — И тут, опускаясь на свое место, на глазах у онемевшей, аудитории, она вдруг тихо, но очень отчетливо произнесла:

— Совсем о…ел.

Денис вскочил, скрипнул зубами и, не сумев сдержаться, заорал:

— Пошла вон!

Она дернулась, как от пощечины, закусила губу и, поспешно подхватив сумку, молча выбежала из аудитории. Повисла тяжелая, неприятная тишина, в которой только староста — маленькая, бойкая, очень миловидная девица — непослушными губами пролепетала что-то вроде:

— Нельзя так обращаться со студентами…

Но Денис уже почувствовал себя хозяином положения, а потому резко прикрикнул на нее, подавив бунт в самом зародыше:

— Кто тут кого будет учить?

В следующий раз уже вся группа завела тетради и начала записывать, а еще через пару занятий они вообще стали друзьями. Если же впоследствии Денис спрашивал нечто такое, что относилось к теме первой лекции, студентки с беззлобным смехом говорили: «Мы этого не записывали, это было тогда, когда Галку выгнали».

Только с Галиной он никак не мог найти нужного тона и, не понимая причин этого, злился на самого себя. Она, как и все остальные, старательно записывала его лекции и вела себя почти идеально. Но он каждый раз, когда встречался с ней глазами или ловил на себе ее напряженный взгляд, начинал ощущать какую-то непонятную неловкость. Он обращался к ней с вопросами — она отвечала холодно и деловито; он пробовал шутить — и видел в ответ лишь презрительно поджатые губы. Впрочем, порой, когда у него появлялось хорошее настроение, он увлекался и заговаривал аудиторию, и тогда Галина, словно забыв о своей нарочитой враждебности, смеялась вместе со всеми над его анекдотическими примерами или наперебой с другими старалась угадать правильный ответ.