Читаем Лекарь Империи 23 онлайн бесплатно

Глава 1

Да, я узнал его по голосу. Этот мягкий, чуть тягучий выговор очень воспитанного и очень немолодого человека я слышал однажды, в мраморных коридорах под Москвой, куда меня вели спасать девочку, которой по бумагам не существовало.

Сейчас, по тому, как осел и посерел при звуке этого голоса магистр Канцелярии, я понял, что обслугой там не пахло.

— Помню, Филипп Самуилович, — сказал я. — Чем обязан?

— Я наслышан о ваших муромских чудесах, голубчик. И о том, через что вы прошли на юге. Признаться, я рад, что вы живы и в добром здравии. Очень рад.

Я молчал и ждал. Его теплые слова явно были прелюдией и я предпочел дать ему самому перейти к делу.

— Но я звоню не за тем, чтобы справиться о вашем самочувствии, — продолжил он. Мягкость в голосе осталась прежней, но сквозь нее проступило что-то твердое, камешек под бархатом. — Вы нужны в Москве, Илья Григорьевич. Срочно. И это не запрос Канцелярии, не служебная надобность магистра Серебряного. Это личная просьба Его Императорского Величества. Вопрос, не побоюсь сказать, вселенского масштаба.

— Какой именно вопрос? — спросил я.

— На этой линии я вам его не назову, голубчик, и вы как умный человек понимаете почему. Скажу одно. То, что висит сейчас над нами всеми, важнее любого вашего пациента и любой вашей войны. Государь хочет видеть вас. Лично.

Я отвел трубку от уха и оглядел свой кабинет. У меня здесь была война, недобитый отец, разоренный хаб и пациенты с диагнозами на разных стадиях. У меня здесь была вся моя жизнь.

И меня звали бросить все это и лететь. Снова.

— Филипп Самуилович, — сказал я. — При всем уважении к Государю. У меня здесь мать после тяжелейшей операции, она едва пришла в себя и путается в годах. У меня жена на первом триместре. Много тяжелых на балансе. И у меня под боком отец, который только что сорвался с цепи и стал опаснее, чем был. Я не могу сейчас все бросить и улететь в Москву. Просто физически не могу.

Он выслушал не перебивая, до последнего слова. А потом помолчал еще, давая моим доводам осесть и обесцениться.

— Я понимаю вас, — сказал он наконец. — Каждое ваше слово понимаю, голубчик, и ни одно не считаю пустым. Вы хороший сын, хороший муж и хороший лекарь, и за все это я вас глубоко уважаю. Но позвольте старику быть с вами честным, как я бываю честен с очень немногими. Сейчас Империя нуждается в вас сильнее, чем ваша мать, ваша жена и ваши пациенты, вместе взятые. И ваш долг, Илья Григорьевич, ваш настоящий долг сейчас здесь, рядом с Государем. Я не приказываю. Я просто называю вам вещи своими именами.

В его голосе не было ни нажима, ни угрозы и оттого отказать было во сто раз тяжелее. Серебряному я мог упереться и заорать. Этому мягкому старику и возразить было не на что, он не оставлял точки опоры для злости.

Я закрыл глаза. Под веками плавали красные круги от бессонной ночи, выскобленный колодец внутри отзывался пустотой там, где раньше дышала Искра.

— Я вылетаю, — сказал я.

— Вот и хорошо, голубчик, — Старик не торжествовал, он просто принял мой ответ как должное. — Передайте трубку Игнатию. И не тревожьтесь о матушке. О ней позаботятся по высшему разряду, даю вам слово. Везите ее к нам. До скорой встречи, Илья Григорьевич. Я буду рад пожать вам руку.

Я опустил трубку и какое-то время просто стоял, глядя в окно. Пути назад больше не было. Я его сам только что отрезал.

— Двуногий, — подал голос Фырк. Он перестал примеряться к забытому на блюдце ореху и смотрел на меня круглыми внимательными глазами. — У тебя лицо человека, который проиграл партию, еще не сев за стол. Что там?

— Москва, — сказал я. — Нас зовут в Москву. Сам Император.

Ррык приоткрыл один глаз. Айла на шторе перестала вылизывать лапку и навострилась, и в ее движении сквозило холодное любопытство.

— Москва, — протянула летяга, смакуя слово. — Двор. Престол. Большая клетка с золотыми прутьями, где ласково улыбаются, а режут тихо. Как мило. Всегда мечтала там побывать. Я уж думала, в этой вашей провинции я помру со скуки, не увидев ни одной приличной интриги.

— Помолчи, белка, — буркнул Фырк, пока я оборачивался к Серебряному.

Магистр преобразился.

Минуту назад он стоял посреди моего кабинета серый, усталый, перееханный поверх головы тем самым голосом из трубки, и в нем не оставалось ничего от несгибаемого чиновника. А теперь, пока я говорил с Филиппом Самуиловичем, он на моих глазах распрямился, подобрался, и на губах проступило выражение, которое я мог сравнить разве что с мордой кота, добравшегося до хозяйской сметаны.

— Ну вот видите, Разумовский, — сказал он почти ласково, и в голосе его звенело тихое, мстительное удовольствие. — А вы упирались. Грозили мне духами, кричали про сейфы и клетки, обещали лечь костьми. И что в итоге? Одного звонка хватило. Государственная необходимость все расставила по местам тихо и без скандала.

Я смотрел на него и молчал. Сказать было нечего, он был кругом прав, мы оба это понимали.

— А самое прекрасное, — продолжал он, и удовольствие в его голосе стало почти неприличным, — что мне для этого и пальцем шевелить не пришлось. Я столько времени ломал об вас зубы, доказывал, грозил, выходил из себя, чего, поверьте, со мной не случалось лет двадцать. А оно вон как обернулось. Ваша мать едет в Москву под имперскую защиту, ровно туда, куда я и просил ее отвезти. Только теперь это не мое самоуправство, на которое вы плевали, а воля Государя, против которой вы не рискнули пойти, — он развел руками. — Согласитесь, есть в этом некая высшая справедливость.

— Радуйтесь, Игнатий, — сказал я устало. — Вам идет.

— О, я радуюсь, — кивнул он. — После всего имею право.

Он уже доставал второй аппарат, свой обычный, набирал номер, и голос его на глазах терял всякую эмоцию, возвращаясь в привычное русло сухой казенной деловитости. Маска вернулась на место, будто и не слетала.

— Балков. Серебряный. Подъем по тревоге, протокол эвакуации первой категории. Цель в Москве, время вылета сжать до предела. Готовьте медицинский модуль для лежачего пациента на искусственном дыхании, нет, отставить, на самостоятельном, но под полным мониторингом. Борт и сопровождение по высшему разряду, санкция Резиденции. Подтверждение получите через канал Зеро. Время пошло.

Он говорил коротко, рублеными фразами, и за каждой его фразой где-то по ту сторону телефона приходила в движение огромная, отлаженная имперская машина.

Поднимались по тревоге люди, прогревались двигатели, и кто-то уже бежал по коридорам с приказами. Я наблюдал за этим со стороны и впервые за всю эту войну чувствовал себя простым грузом. Ценным, важным грузом, который большая сила решила переместить из точки А в точку Б, и мое мнение об этом перемещении уже никого не интересовало.

— Двуногий тоскует, — заметил Фырк, спрыгнув со стола ко мне на плечо. — Чую за версту. Перестань. Подумаешь, столица. Сожрем там что-нибудь приличное хоть раз, а то твоя жена кормит тебя гречкой, как воробья.

— Тебя послушать, так весь смысл имперского кризиса в том, чтобы ты дорвался до столичной кухни, — сказал я.

— А в чем же еще, — искренне удивился бурундук.

Я хмыкнул, и от этой нелепицы внутри и впрямь чуть отпустило. Я отлепил его от плеча, ссадил обратно на стол, к вожделенному ореху, и отошел к окну.

Достал телефон. Оставалось еще одно дело, и откладывать его я не хотел. Позвонить Нике, сказать, что улетаю, и услышать, как она обзовет меня сволочью своим особым голосом, в котором ругань и нежность всегда замешаны в одно тесто.

Я набрал ее номер.

Гудки шли долго, а потом оборвались. Сбросила.

Я нахмурился. Ника не сбрасывала мои звонки никогда, даже когда злилась, даже в самые тяжелые дни. Она могла ответить и наорать, могла ответить ледяным молчанием, но сбросить, нет, это было не в ее правилах.

Я набрал снова, и тут телефон в моей руке завибрировал сам. Входящий. Только не от Ники. На экране высветилось имя, которого я не видел давненько.

Анна Витальевна Кобрук. Главврач Муромской больницы.

Еще с трубкой в руке, на полпути к уху, я почувствовал, как нехорошо екнуло сердце.

— Анна Витальевна?

— Разумовский, — голос Кобрук звучал тем самым тоном, которым она годами осаживала зарвавшихся магистров на совещаниях. — Слушай меня внимательно и не паникуй. Сразу говорю, чтобы ты не успел ничего себе нафантазировать. С ребенком все в порядке. С Никой тоже все под контролем.

Смысл слов я еще не успел поймать, а пол уже ушел из-под ног. Внутри все оборвалось и полетело куда-то вниз.

— Что с ней? — выговорил я. — Анна Витальевна, что случилось?

— Твоя жена у меня в отделении, лежит на сохранении, — отчеканила Кобрук. — Поступила вечером самотеком. Тянущие боли внизу живота, гипертонус матки. Угроза прерывания на фоне стресса, Разумовский. Доигралась твоя боевая фельдшерица, набегалась по своим войнам.

Я вцепился рукой в подоконник. Выскобленный пустой колодец внутри отозвался ледяным сквозняком. Гипертонус, угроза, первый триместр.

— Кровотечение? — Слова сами выстроились в привычный ряд, лекарь включился поверх трясущегося мужа. — Есть кровотечение, Анна Витальевна? Что на УЗИ, сердцебиение?

— Молодец, что про дело спрашиваешь и не воешь, — одобрила она. — Слушай. Кровотечения нет, мажущих выделений нет. Шейка сформирована, закрыта, длина в норме. На УЗИ плодное яйцо в полости, сердцебиение есть, отслойки нет, ретрохориальной гематомы нет. Слышишь меня? Ничего страшного по факту не случилось. Это просто тонус и нервы, до катастрофы тут далеко.

Я медленно выдохнул. Каждое ее слово ложилось как кирпич в стену, и стена эта понемногу заслоняла разверзшуюся было пропасть. Закрытая шейка, есть сердцебиение, нет отслойки. Я цеплялся за эти цифры и формулировки, как тонущий за брошенный конец.

— Что назначили? — спросил я.

— А ты меня еще проэкзаменуй, целитель, — фыркнула Кобрук,. — Полный покой, постельный режим, никаких нагрузок и никаких нервов, что в ее случае самое сложное. Прогестероновую поддержку, дидрогестерон по схеме. Спазмолитики, дротаверин внутримышечно по потребности. Магний с витамином B6 внутрь, легкую седацию на травах. Никакой твоей хваленой магнезии в вену я ей лить не стала, рано еще для таких фокусов и незачем. Будем наблюдать в динамике, контроль ХГЧ и УЗИ. К утру тонус уже наполовину сняли. Через недельку отлежится и будет как новенькая, если ты, не примчишься сюда сверкать глазами и таскать ее по странам.

Я закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. Она все сделала правильно. Все до последней мелочи, грамотно, спокойно, по уму. Моя жена была в надежных руках.

— Почему я узнаю об этом от вас? — спросил я тихо. — Почему она мне не позвонила?

Кобрук на том конце помолчала.

— А вот про это спроси у нее сам, — сказала она другим голосом. — Держи. Передаю трубку. Только, Разумовский, — голос ее снова стал жестким. — Без фокусов. Не смей ее накручивать. Ей нужен покой, и никаких твоих трагедий в лицах. Понял меня?

— Понял, — сказал я.

В трубке зашуршало. Сначала до меня дошло ее дыхание, чуть учащенное, но ровное, а потом голос.

— Привет, дорогой, — сказала Ника слабо, и от этого знакомого слова, сказанного знакомым тоном, у меня предательски защипало в глазах.

— Привет, — сказал я. — Ну ты даешь. Ты почему мне не позвонила, а?

— Потому что знала, что ты сделаешь ровно то, что делаешь сейчас, — ответила она. — Бросишь там свою войну, свою мать и примчишься ко мне трястись надо мной. А мне не нужно, чтобы ты трясся. Мне нужно лежать, чтобы меня тут обкололи всякой полезной дрянью и оставили в покое. И тебе нужно делать свое дело, а не нянчиться со мной. У меня тонус, Илюш, а не разрыв матки. Полежу и встану.

— Я как раз собирался тебе звонить, — сказал я. — Меня вызывают в Москву. Сам Император. Я улетаю через час.

Она помолчала.

— Вот и хорошо, — сказала она наконец, и ее слабый голос дрогнул. — Значит, так тому и быть. Лети в свою Москву, делай, что должен. Я тут полежу. Только пообещай мне одну вещь, слышишь? — она перевела дыхание. — Не вздумай геройствовать там сверх меры. Не лезь под пули за чужих дядек. У тебя теперь есть я и вот это, — я почти увидел, как ее ладонь легла на живот, — и нам нужно, чтобы ты вернулся домой целым и живым. Геройство и мученичество оставь книжкам. Мне нужен живой муж. Это приказ. Понял?

— Понял, — сказал я. — Обещаю.

— Эх и гад ты, Разумовский, — сказала она с такой нежностью, что у меня перехватило горло. — Лети уже. И позвони, как сядешь.

Она отключилась. Я постоял у окна с погасшей трубкой в руке. Где-то внизу спала ничего не помнящая мать. В соседнем корпусе лежала на сохранении жена, которую я не мог сейчас даже навестить. А я должен был лететь прочь от всех, кого хотел защитить, к человеку, которому не мог отказать.

Тяжелые имперские вертолеты сели на пустыре за больницей.

Их было три, огромных, выкрашенных в темную краску, с двуглавым орлом на бортах. Лопасти молотили воздух, поднимали тучу пыли и сухой травы, и от их рева дрожала земля и звенели стекла в больничных окнах. Я стоял на краю поля, придерживая воротник, и смотрел, как из приемного покоя выкатывают каталку.

На каталке, укрытая до подбородка, спала моя мать. Спала спокойно, здоровым сном, не зная и не чувствуя, что ее снова куда-то везут.

Над ней покачивалась стойка с монитором, тихо пищал пульсоксиметр, и медбрат в имперской форме катил все это хозяйство к раскрытому брюху среднего вертолета, где ждал герметичный медицинский модуль, похожий на маленькую белую капсулу.

Духи шли рядом с каталкой. Ррык тек сбоку золотой тенью, не отставая ни на шаг, и я знал, что он не отойдет от нее, пока она дышит. Айла перепархивала над капельницей, придирчиво наблюдая за медбратом, будто проверяла, достаточно ли он почтителен с ее подопечной.Шипа и Ворон, оба потрепанные, держались позади, прикрывая тыл.

Анну закатили в модуль, защелкнули фиксаторы, загерметизировали. Рампа поднялась. Я в последний раз увидел ее лицо в иллюминаторе и отвернулся.

Меня позвали в головную машину. Я поднялся по трапу, согнувшись под лопастями, втиснулся в жесткое десантное кресло, и кто-то сунул мне на колени гарнитуру и страховочные ремни. Дверь задраили. Рев стал глуше, навалился вибрацией, машина тяжело оторвалась от земли, и Муром поплыл, рассыпанный редкими ночными огнями.

Я смотрел в иллюминатор на уплывающий город и чувствовал, как меня выдирают с корнем, из ординаторской с продавленным диваном, из дома у реки, из команды, от Ники, от всего теплого и привычного, что я растил здесь.

Выдергивают и бросают в холодные имперские жернова, где я никто и звать меня никак, маленький провинциальный лекарь среди огромной чужой силы.

Привычная, теплая тяжесть навалилась на плечо. Фырк соткался прямо из воздуха и устроился у меня на плече поудобнее, вцепившись коготками в ткань куртки.