Читаем Лекарь Империи 18 онлайн бесплатно

Охранники напряглись.

Один из них положил руку на артефакторный сканер, второй сделал полшага вперёд, перекрывая проход. Зелёная руна-индикатор на сканере замигала чаще — прибор реагировал на магический фон, а магического фона вокруг нашей каталки было более чем достаточно: я, Ордынская, Фырк под простынёй, и невидимый бульдог Бартоломью, парящий в полутора метрах над полом.

Артур повернулся к Реджинальду.

Он был бледен. Бледен так, как бывает человек за секунду до обморока: белый, как бумага, с восковой прозрачностью кожи и синюшными тенями под глазами. Но он стоял. И говорил. И голос его, вопреки всему, не дрожал.

— Срочная транспортировка в кардиоцентр, сэр Реджинальд, — сказал он. — Пациент Стивенсон, палата четыреста двенадцать. Подозрение на расслоение аорты, нестабильная гемодинамика. Нам дали коридор на экстренную КТ-ангиографию.

Реджинальд смотрел на него. Потом на каталку. Потом снова на него.

— Стивенсон, — повторил он медленно. — Палата четыреста двенадцать.

Он сделал шаг к каталке и протянул руку к краю простыни. Длинные, сухие пальцы, те самые пальцы, которые едва не открыли дверцу шкафа, зависли в сантиметрах от ткани.

— Но я не подписывал направление на транспортировку из закрытого блока, — произнёс он, и его тон стал тем особенным, административно-хирургическим тоном, который хуже любого крика, потому что за ним стоит власть. — Доктор Пендлтон, объясните мне, пожалуйста, по какому протоколу вы…

Я собрал Искру в правом кулаке. Под перчаткой, невидимо, беззвучно. Импульс, нацеленный на блуждающий нерв — если старик откроет простыню и увидит лицо Кромвеля, бить придётся мгновенно, и думать о последствиях буду потом.

Бартоломью рядом со мной издал тихий, разочарованный вздох.

— Вот и всё, — произнёс хранитель госпиталя негромко, и его бульдожья морда выражала смирение существа, повидавшего слишком много провалов за девять столетий.

Пальцы Реджинальда коснулись края простыни.

— Сэр Реджинальд, — сказал Артур.

Что-то в его голосе изменилось. Интонация стала мягче, почтительнее, с лёгким оттенком виноватой поспешности. Так разговаривают младшие ассистенты, когда хотят сообщить начальнику что-то важное, но боятся, что их отчитают за несвоевременность.

— Простите, я должен был сказать вам раньше, но… — Артур запнулся, и я не мог понять, настоящая это запинка или гениальная актёрская пауза. — Пять минут назад лорд Кромвель пришёл в сознание.

Рука Реджинальда замерла.

— У него прояснился разум, — продолил Артур, и каждое его слово было выверено, как доза лекарства. — Впервые за последние двое суток. Он был ясен, ориентирован, и он настойчиво требовал вас, сэр Реджинальд. Лично. Сказал, что это вопрос первостепенной важности. Касательно его завещания.

Слово «завещание» упало в пространство между нами, и я увидел, как оно сработало. Мгновенно. Безотказно. Как ключ, повёрнутый в замке.

Глаза Реджинальда вспыхнули. Чем-то жёстким, деловым, хищным. Завещание пэра Англии — это не медицинский, а стратегический вопрос, и Реджинальд это понимал лучше, чем кто бы то ни было.

Его рука отдёрнулась от простыни.

— Почему вы не сообщили мне сразу⁈ — рявкнул он, и впервые за всё время нашего знакомства я увидел на его лице что-то, помимо ледяного спокойствия: раздражение. Настоящее, раздражение подчинённым, который не выполнил протокол немедленного оповещения. — Вы понимаете, какое значение…

Он не договорил.

Развернулся на каблуках резко, по-военному, и стремительно пошёл в сторону реанимационного блока. На ходу, не оборачиваясь, он бросил охране:

— Пропустите их. Не задерживайте.

Охранник убрал руку со сканера. Второй отступил, освобождая проход. Зелёная руна-индикатор перестала мигать и погасла.

Мы прошли мимо поста.

Я не ускорил шаг. Продолжал сжимать мешок Амбу — и толкать каталку. Шаг, шаг, шаг. Поворот. Ещё поворот. Двойные двери грузового лифта — серые, исцарапанные, с облупившейся краской и табличкой «Служебный. Только для персонала».

Артур приложил бейдж к считывателю. Двери разъехались с натужным гулом.

Мы вкатили каталку в лифт. Ордынская зашла последней и нажала кнопку минус первого этажа. Двери закрылись.

И только тогда, когда стальные створки сомкнулись, отсекая нас от галереи, от поста охраны, от камер и стражи, я стянул маску и вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Ладонь была мокрой.

Артур прислонился к стенке лифта и медленно сполз на пол. Второй раз за сегодня. Ноги отказали, и он сидел на полу запрокинув голову к потолку и хватая воздух ртом. Его руки тряслись.

Ордынская стояла у каталки, держась за перила, и смотрела в стену невидящим взглядом. Потом медленно, аккуратно поставила штатив капельницы в паз-фиксатор и закрыла глаза.

Секунду она стояла так неподвижно, с закрытыми глазами, а потом открыла их и снова стала собой: спокойной, сосредоточенной, готовой к работе.

— «Завещание», — хмыкнул Бартоломью, возникая рядом с каталкой, и его бульдожья морда выражала нечто среднее между осуждением и невольным восхищением. — А юноша не безнадёжен. Какая наглость. Какая бесстыдная, великолепная наглость. Впрочем, я не удивлён. Среди воспитанников Кембриджа всегда попадались одарённые лжецы.

— Двуногий, — сказал Фырк, и голос его был тихим и серьёзным. — Давай больше так не делать. У меня сердце маленькое. Оно столько не выдержит.

Лифт гудел, опускаясь на минус первый этаж. Кромвель спал, и портативный пульсоксиметр на его пальце мигал зелёным: девяносто четыре процента, пульс пятьдесят шесть.

— Первый этап прошли, — сказал я, глядя на спящего старика. — Теперь самое сложное — вытащить эту дрянь из его головы.

Двери грузового шлюза разъехались с тяжёлым пневматическим вздохом, и в лицо мне ударил ветер.

Мокрый, холодный, пахнущий мусорными баками, мокрым асфальтом и лондонской канализацией. Техническая изнанка Госпиталя Святого Варфоломея: бетонный двор, зажатый между двумя корпусами, с рядами пластиковых контейнеров для медицинских отходов вдоль стены и парой разбитых фонарей, один из которых мигал жёлтым, как глаз усталого циклопа.

Прямо перед нами мокрый асфальт, лужи, чугунная решётка ливневого стока и глухой кирпичный забор с граффити.

Ни одной машины.

Я быстро осмотрел двор. Пусто. Ни скорой, ни фургона, ни даже такси. Только контейнеры, забор и косые полосы дождя, начинавшего усиливаться.

— Чилтон ждёт у служебного входа сектора Ди, — сказал я.

— Мы вышли через центральный шлюз. Другая сторона здания, — Артур уже толкал каталку через порог, и колёсики, до этого бесшумно катившиеся по мрамору, загрохотали по бетону, как тележка с боеприпасами по булыжной мостовой.

— Далеко? — спросил я и злость на самого себя была такой острой, что хотелось ударить кулаком в стену.

— Метров двести, может триста. Нужно огибать здание.

Морось сменилась за секунду. Только что мелкая, лондонская, почти невесомая водяная пыль — и вдруг с неба обрушился настоящий ливень. Крупные, тяжёлые капли забарабанили по каталке, по простыне, по кислородной маске Кромвеля, по нашим спинам и головам. Холодная вода полилась по лицу, мгновенно намочив робу, и я ощутил, как ткань прилипает к телу, становясь ледяной.

— Чёрт, — сказал я вслух, и это было ещё мягко сказано.

Я сдёрнул с себя хирургическую робу — единственный сухой слой, оставшийся после того как рубашку пришлось выбросить ещё в палате, — и накинул её на лицо и грудь Кромвеля, укрывая кислородную маску и мешок Амбу. Вода в дыхательные пути интубированного пациента — это аспирационная пневмония, которая его добьёт надёжнее любого симбионта.

Я остался по пояс голый под холодным дождём. Кожу моментально покрыло гусиной сыпью, мышцы живота свело от холода, и дождевая вода текла по спине ледяными ручейками, собираясь на пояснице и стекая в штаны. В марте в Лондоне было гораздо теплее чем в России, но все равно неприятно. Ничего, закалка лишней не бывает!

— Толкай! — крикнул я Артуру. — Быстрее!

Мы рванули. Каталка загрохотала по двору, прыгая на неровностях, и я одной рукой сжимал мешок Амбу сквозь мокрую ткань робы, а другой придерживал стойку капельницы, которая раскачивалась и норовила упасть.

Ордынская бежала рядом, вцепившись в перила каталки, мокрые волосы облепили ей лицо, шапочка слетела и осталась где-то позади белым пятном на чёрном асфальте.

Колёсики гремели. Дождь хлестал. Кромвель спал, не подозревая, что его везут по техническому двору лондонского госпиталя трое вымокших до нитки людей, один из которых — полуголый русский лекарь с астральным бурундуком под простынёй.

— Двуногий, — подал голос Фырк, — тут мокро. И воняет. И трясёт. Я подаю официальную жалобу на условия транспортировки.

— Потерпишь, — процедил я сквозь зубы, огибая мусорный контейнер.

Мы завернули за угол здания. Я увидел переулок — узкий, зажатый между кирпичной стеной госпиталя и задней стеной какого-то склада. Тусклый фонарь. Лужа размером с небольшое озеро. И из этой лужи, разбрасывая веер брызг, прямо на нас вылетел автомобиль.

Неприметная частная машина скорой помощи. Белая, без мигалок, без надписей, с затонированными стёклами. Из тех, что используют частные клиники для дискретной перевозки состоятельных пациентов. Она затормозила в двух метрах от нас, и задние двери распахнулись изнутри.

Из кабины вышел Эдвард Чилтон.

Он был в чёрном пальто, без зонта, и дождь хлестал по нему так же яростно, как по всем нам, но Чилтон выглядел так, словно дождя и не было. Его личное дело и он решил не обращать на него внимания. Ни суеты, ни спешки, ни единого лишнего движения. Он подошёл к каталке, оценил ситуацию одним взглядом и молча взялся за перила с другой стороны.

Вчетвером мы закатили каталку в салон. Внутри было сухо, тепло и пахло дезинфекцией. Стены обшиты белым пластиком, вдоль борта — крепления для носилок, штативы, ящики с медикаментами. Портативный кардиомонитор, уже включённый и настроенный.

Ордынская запрыгнула внутрь, Артур следом. Я зашёл последним, и Чилтон захлопнул за мной двери. Стук металла, щелчок замка, и мир снаружи отрезался, как ампутированная конечность.

Чилтон сел за руль. Мотор заурчал, и скорая тронулась, мягко покачиваясь на рессорах.

Я стоял в салоне, мокрый, замёрзший, по пояс голый, и вода стекала с меня на пол, образуя лужу. Кромвель лежал на носилках, и я снял с его лица мокрую робу, проверил маску, проверил мешок Амбу, проверил пульсоксиметр. Девяносто три процента, пульс пятьдесят четыре. Нормально. Старик держался.

Артур нашёл в ящике чистое одеяло из фольги — аварийное термоодеяло, — и кинул мне. Я завернулся в него и почувствовал, как тепло начинает возвращаться. Медленно, нехотя, как кровь возвращается в отмороженные пальцы.

В окошке между салоном и кабиной появилось лицо Чилтона.

— Мы едем в Степни-Грин, — сказал он, не отрывая глаз от дороги. — Частный хоспис, финансируемый одной из структур Канцелярии. Место тихое, персонал проверенный. Лишних вопросов не задают. Там подготовлена реанимационная палата: стационарный ИВЛ, следящая аппаратура, запас медикаментов.

— Сколько ехать? — спросил я.

— Двенадцать минут. Если пробок не будет.

Я кивнул и вернулся к мешку Амбу. Вдох — пауза — выдох. Двенадцать раз в минуту. Грудная клетка Кромвеля поднималась и опускалась под моими руками, и этот ритм держал меня на плаву, не давая уйти в мысли, которые толпились в голове, как пассажиры в час пик на лондонском метро.

За затонированными стёклами мелькал Лондон. Мокрые улицы, красные автобусы, зонтики, пешеходы, светофоры. Город жил своей жизнью, не подозревая, что по его дорогам мчится неприметная скорая с похищенным пэром Англии на борту.

Скорая остановилась через одиннадцать минут.

Я увидел в окно неприметное кирпичное здание в три этажа, втиснутое между жилым домом и прачечной. Ни вывески, ни таблички. Только скромная чёрная дверь с медной ручкой и глазком.

Дверь открылась, и на пороге появились двое в медицинских халатах.

Они приняли каталку без единого слова, и мы двинулись по тускло освещённому коридору с низкими потолками и запахом хлорки. Стены, выкрашенные в казённый бежевый цвет, линолеум на полу, трубы под потолком. Не роскошь «Клариджа» и не величие Госпиталя Святого Варфоломея. Просто рабочее место, предназначенное для дел, о которых не говорят вслух.

Палата была в конце коридора. Маленькая, но оснащённая по последнему слову: стационарный аппарат ИВЛ, следящий кардиомонитор с пятью отведениями, дефибриллятор на стойке, инфузоматы, ларингоскоп, набор для трахеостомии, реанимационная укладка.

Кто-то подготовился основательно, и я мысленно поставил Чилтону ещё один плюс.

Мы переложили Кромвеля на кровать. Я интубировал его, подключил к стационарному ИВЛ, выставил параметры вентиляции — дыхательный объём четыреста пятьдесят миллилитров, частота четырнадцать в минуту, ПДКВ пять сантиметров водного столба, FiO2 сорок процентов — и проверил капнографию.

Тридцать восемь миллиметров ртутного столба. Идеально. Сатурация девяносто шесть. Давление сто двадцать на семьдесят два. Старик был стабилен.

Я повернулся к Бартоломью. Дух-хранитель парил у стены, массивный, невозмутимый, и его пенсне бликовало в свете ламп.

— Мы вышли из зоны Ордена, — сказал я. — Симбионт отрезан от питания госпиталя. Что теперь?

Бартоломью опустил тяжёлую голову и посмотрел на Кромвеля так, как врач смотрит на пациента перед операцией, исход которой непредсказуем. Потом поправил пенсне призрачной лапой и произнёс:

— Теперь самое сложное, сэр.

Он помолчал. Складки на его бульдожьей морде обвисли чуть глубже.

— Вы должны его разбудить.

— Ты уверен? — переспросил я. — Разбудить лорда в такой момент не самая лучшая идея.

Артур, который стоял у стойки с медикаментами и набирал в шприцы запас на случай экстренной ситуации, повернулся так резко, что едва не уронил лоток.

— Разбудить⁈ — его голос взлетел на полоктавы. — Вывести из медикаментозного сна? Вы… вы отдаёте себе отчёт, что пропофол ещё не полностью элиминировался? Что рокуроний нужно реверсировать сугаммадексом? Что когда он очнётся — а он очнётся дезориентированным, в незнакомом месте, с трубкой в горле — у него начнётся болевой шок, двигательное возбуждение, судороги? Мы только что провели операцию по похищению пэра из охраняемой реанимации, и вы предлагаете его разбудить⁈

Бартоломью выслушал эту тираду с выражением терпеливого снисхождения, присущим существам, которые слышали аргументы пострашнее за свои девять столетий.

— Симбионт укоренён в сознании, доктор Пендлтон, — произнёс он… — «Корона» — не опухоль, которую можно вырезать, пока тело спит. Она врастает не только в нервную ткань, но и в разум. В структуру личности. Чтобы разорвать связь между симбионтом и носителем, хозяин должен быть в сознании и сопротивляться. Его воля, его желание жить, его «я» — это единственный инструмент, который способен ослабить хватку «Короны» настолько, чтобы целитель мог вмешаться.