Читаем Лекарь Империи 17 онлайн бесплатно

— Ментальные импульсы. Направленные, сфокусированные, боевой частоты. Не знаю, какого класса артефакт, но бил он так, что у меня в ушах до сих пор звенит, а прошло два часа. Корнеев принял первый удар на себя — он шёл в головной машине и поставил индивидуальный щит. Щит продержался полторы секунды и лопнул, как мыльный пузырь. Корнеев потерял сознание мгновенно. Остальные — Лещинский и Кузьмин — получили скользящие. Головная машина ушла в занос и врезалась бортом в отбойник.

Он замолчал. Промокнул нос полотенцем. Кровь уже не шла, но привычка осталась. Я ждал. Кобрук ждала. В ординаторской было тихо, только гудела лампа и за стеной, в коридоре, цокали чьи-то каблуки.

— Я выскочил из замыкающей машины. Поставил групповой щит — всё, что мог, на остатках концентрации. Удержал секунд десять, может, двенадцать. Этого хватило, чтобы Лещинский вытащил Корнеева из передней машины. Но щит сел, и я понял, что следующий удар будет последним.

Рогов сжал стакан. Костяшки побелели.

— Они подошли ближе. Трое или четверо, в метели — не разобрать. Тёмные силуэты, двигались строем, не торопились. Знали, что мы в ловушке. Артефакт работал на них: метель скрывала и глушила, а они в ней ориентировались, как рыбы в воде. И главный — он шёл впереди. Высокий, в капюшоне. Руки вытянуты перед собой, и между ладонями пульсировало что-то… синее. Холодное. Ментальный бич, Илья Григорьевич. Вещь, которую я видел только в учебниках и надеялся никогда не увидеть вживую.

Ментальный бич. Я знал это понятие — Серебряный упоминал его однажды, мельком, тоном, каким упоминают средства массового поражения. Артефактное оружие, бьющее по нервной системе напрямую, минуя любые физические барьеры. Запрещено Империей к использованию и хранению. Теоретически не должно существовать за пределами хранилищ Канцелярии.

Теоретически.

— И тут из метели вылетел ворон, — Рогов произнёс это ровным голосом, но я уловил, как в нём дрогнула нотка. — Огромная чёрная птица. Спикировала прямо на лобовое стекло их машины — они подъехали на внедорожнике, тёмном, без номеров. Ворон ударил в стекло грудью, раскинул крылья и закрыл обзор водителю. Начал бить клювом, и стекло пошло паутиной. Водитель дёрнул руль, машина вильнула.

Рогов помолчал. Потёр переносицу.

— А потом… — он посмотрел на меня с выражением человека, который понимает, как звучит то, что он сейчас скажет, и ему всё равно. — Звучит как бред контуженного, я понимаю. Но на командира их группы с неба спланировал бурундук.

Кобрук медленно повернула голову и посмотрела на меня. Я не ответил на её взгляд. Я смотрел на Рогова, и лицо моё было каменным, потому что если бы я позволил ему дрогнуть, то не остановился бы. Внутри всё сжималось — не от боли, не от страха, от чего-то большего, для чего в медицинских справочниках нет термина.

Фырк. Сто восемьдесят граммов. С содранным боком, с обожжённым ухом, после ста тридцати километров в кузове грузовика. Бросился на человека с ментальным бичом. На человека, который мог стереть ему сознание одним импульсом.

Бросился, потому что другого способа спасти четверых незнакомых людей не было.

— Он вцепился ему в лицо, — продолжал Рогов, и его голос стал тише. — Прямо в физиономию. Когтями и зубами. Тот заорал, схватился за морду, выронил артефакт, и бич погас. Это дало нам три секунды. Может, четыре. Лещинский поднял щит. Кузьмин ударил веерным импульсом. Мы отбросили их. Они отступили в метель, подобрали артефакт и ушли. Метель через минуту стихла.

— А бурундук? — спросила Кобрук.

Рогов покосился на неё.

— Тот швырнул его. Отодрал от лица и швырнул, как тряпку. Зверёк упал в снег, и я думал — всё, конец. Но ворон подхватил его. Как именно не видел, метель ещё не улеглась. Когда развиднелось, они оба лежали у колеса нашей машины. Ворон прикрывал его крылом.

Рогов допил чай. Поставил стакан. Руки больше не дрожали — рассказ, видимо, выполнил функцию дебрифинга, того самого проговаривания травмы, после которого мышцы начинают отпускать.

— Мы подобрали их. Положили в салон. Уложили на плед. Ворон не давал к бурундуку прикасаться, пока я не сказал, что мы друзья. Тогда он подвинулся. И всё.

Он замолчал. Окончательно.

Я сидел и смотрел в стол.

Фырк спланировал на человека с ментальным бичом. Жесть…

Я потёр лицо ладонями. Надавил на глаза, увидел цветные пятна, убрал руки.

— Сколько нападавших вы насчитали? — спросил я.

— Шестеро, может семеро, — ответил Рогов. — Действовали слаженно, без суеты. Профессионалы. Не уличная шваль, не наёмники-одиночки. Группа. С командиром, с распределением ролей, с артефактным обеспечением. Кто-то вёл метель, кто-то бил по щитам, кто-то перекрывал связь. Скоординированная работа.

— И кто-то знал ваш маршрут, — добавил я.

Рогов замер. Стакан в его руке остановился на полпути к столу.

— Маршрут был засекречен, — произнёс он медленно, и каждое слово звучало так, будто он пробовал его на вкус и находил горьким. — Серебряный передал лично. Мне. Вчера вечером. По закрытому каналу.

— Значит, либо канал не такой закрытый, — сказал я, — либо утечка с вашей стороны.

Рогов поставил стакан. Посмотрел на меня, и его здоровый глаз стал жёстким, колючим.

— Либо с вашей, Разумовский, — парировал он. — Кобрук знала о прибытии группы. Вы знали. Ваш барон знал. Сколько ещё человек в этой больнице были в курсе?

— Двое, — ответила Кобрук, и её голос прозвучал так, что воздух в комнате стал холоднее на градус. — Я и Илья Григорьевич. Штальберг знал о визите Серебряного, но не о конкретном транспорте. Мои люди — чисты. За каждого ручаюсь головой.

Рогов открыл рот, чтобы возразить, но я его опередил.

— Не здесь и не сейчас. Утечку будем искать, когда разберёмся с живыми. А сейчас мне нужна связь с Серебряным.

Рогов посмотрел на меня. Потом на Кобрук. Потом — на потолок, словно спрашивая у высших сил, чем он заслужил это утро.

— Серебряный не выходит на обычную связь, — сказал он. — Вы звонили, я знаю. Абонент недоступен. Стандартная процедура: при срыве операции Магистр уходит в тень и закрывает все каналы, кроме одного.

Он сунул руку во внутренний карман пальто и достал предмет.

Плоский диск, размером с карманные часы. Матовый металл, тёмный, с еле заметной гравировкой по ободу. Рунические знаки — мелкие, угловатые, непохожие на те, что я видел на браслете Ворона. Эти были другими. Тоньше. Изящнее. Аккуратная, штучная работа.

— Закрытый канал, — пояснил Рогов. — Артефакт прямой связи. Одноразовый, но надёжный. Серебряный ответит.

Он положил диск на стол, прижал большой палец к центру гравировки, и по поверхности металла пробежала голубоватая волна света. Диск загудел. Тонко, на грани слышимости, как камертон.

Секунда. Другая. Третья.

Гудение оборвалось. И из диска раздался голос.

Голос Серебряного.

— Рогов. Докладывай.

Менталист подобрался. Плечи развернулись, подбородок поднялся — рефлекс подчинённого, услышавшего командира.

— Конвой-четыре, срыв операции. Засада на сорок третьем километре трассы М-7. Артефакторная метель, ментальные импульсы боевой частоты, не менее шести нападавших. Корнеев — нейроконтузия третьей степени, в реанимации Муромского центра, стабилен. Остальные — лёгкие. Транспорт потерян. Миссия не выполнена. Находимся в Центральной Муромской больнице.

Пауза. Серебряный обрабатывал информацию. Я представил его: кабинет в Москве, полумрак, графин с водой, длинные пальцы, сложенные домиком у подбородка. Лицо, на котором не дрогнет ни одна мышца, потому что дрожат мышцы только у тех, кто не успел просчитать варианты.

— Потери среди нападавших? — спросил Серебряный.

— Неизвестно. Отступили организованно, в метели. Но были дезориентированы после атаки… фауны.

— Фауны, — повторил Серебряный, и в его голосе впервые промелькнуло нечто, похожее на любопытство. Лёгкое, контролируемое, как у учёного, увидевшего аномалию в эксперименте. — Поясни.

Рогов кашлянул.

— Группу спасли два существа. Ворон — крупный, чёрный, с металлическим браслетом на лапе. И бурундук. С крыльями, — Рогов произнёс последние два слова с интонацией человека, сдающего рапорт о наблюдении НЛО и понимающего, как это выглядит. — Бурундук атаковал командира нападавших, вывел из строя артефакт. Ворон ослепил водителя. Это дало нам окно для контратаки.

Длинная, весомая тишина, в которой я слышал, как Серебряный думает. Не о засаде — о том, что стоит за ней. О фигурах на доске, которые только что сдвинулись.

— Разумовский, — произнёс Серебряный. — Ты там?

— Здесь, — ответил я.

— Твой бестелесный друг обрёл плоть и вернулся?

Формулировка была точной. Серебряный всегда формулировал точно — это была его профессиональная деформация и его оружие одновременно.

— Да, — сказал я. — Фырк материализован. Ранен, но стабилен. С ним ворон — хранитель Владимирской больницы. Тоже ранен. Говорит, что он был в плену у Демидова. Он тоже был духом, но как я понял его материализовал рунический браслет на лапе.

Пауза. Короче предыдущей.

— Демидов, — повторил Серебряный, и это имя прозвучало так, как звучит название болезни, которую врач давно подозревал, но не мог подтвердить. — Значит, Демидов. Ну что ж.

Я слышал, как на том конце звякнуло стекло о стекло. Вода. Серебряный пил воду, обдумывая.

— Они что-то знают, — сказал он, и тон изменился. Любопытство ушло, на его место встала деловая, жёсткая прагматика. — Твой бурундук и ворон. Они видели. Они слышали. Они — ключ, Разумовский. К Демидову и к тому, кто за ним стоит.

— Возможно, — ответил я, потому что соглашаться с Серебряным безоговорочно было опасной привычкой.

— Не «возможно», а наверняка. Слушай внимательно. План меняется. Величко по-прежнему необходимо эвакуировать из Мурома, оставлять его там после сегодняшнего — безрассудство. Мои люди подмогой прибудут за ним в течение пары часов. И вместе с Величко — ворон и твой бурундук. Их нужно доставить в Москву, в защищённый периметр. Допросить. Обследовать. Снять браслет с ворона — у меня есть специалист по рунам. Здесь мы разберёмся.

Внутри меня что-то сжалось. Я знал это ощущение — оно приходило каждый раз, когда кто-то пытался забрать моих пациентов.

— Это исключено, — сказал я, и мой кулак ударил по столу раньше, чем голова успела оценить уместность жеста. Стакан Рогова подпрыгнул, чай плеснул на папку Кобрук. — Фырк — мой фамильяр. Ворон — мой пациент. Я не отдам их вашим конвоирам, Серебряный. Не после того, что случилось с последним конвоем. Корнеев в коме, если вы забыли.

Кобрук промокнула папку салфеткой. Молча. Без комментариев. Она знала, когда не нужно вмешиваться.

Рогов смотрел на меня с выражением, в котором смешались оскорбление за «конвоиров» и неохотное уважение за прямоту.

Серебряный не ответил сразу. Пауза длилась три секунды — достаточно, чтобы я успел пожалеть о кулаке и не успел пожалеть о словах.

— Я знал, что ты так скажешь, Илья, — произнёс Серебряный, и в его голосе прозвучала усмешка. Не злая, не обидная. Та самая фирменная, цинично-тёплая усмешка, от которой хотелось одновременно ударить его и пожать руку. — Именно поэтому ты поедешь с ними.

Я открыл рот. Закрыл.

— Тем более, — продолжил Серебряный, и я услышал, как на том конце скрипнуло кресло — Магистр откинулся, довольный собой, — у меня в столице для тебя есть одно крайне важное задание. Деликатное. Требующее именно твоих навыков. Обсудим при встрече. Рад, что ты вызвался добровольцем.

— Я не вызывался.

— Ну разумеется вызвался. Ты только что сказал, что не отпустишь своего фамильяра без себя. А фамильяр едет в Москву. Следовательно, ты — тоже. Логика, Илюша. Формальная, бесстрастная, неумолимая логика.

Я молчал. Потому что он был прав. Виртуозно, красиво, с шахматной элегантностью — прав. Он знал, что я откажусь отдавать Фырка. Знал, что потребую ехать сам. И подстроил всё так, чтобы моя вспышка стала моим же согласием.

Серебряный. Человек, который играет людьми, как пианист — клавишами: не насилуя, а извлекая из них ту мелодию, которая ему нужна.

— Восстанавливайтесь, — голос Серебряного стал деловым, без усмешки. — Рогов, обеспечь безопасность периметра. Корнеева стабилизировать. Величко готовить к транспортировке. Я свяжусь в течение двенадцати часов и сообщу логистику. Конец связи.

Диск потух. Голубое свечение угасло, гравировка потемнела, и артефакт превратился в обычный кусок металла.

Рогов убрал его в карман.

Тишина в ординаторской была густой.

Я сидел и смотрел на стол.

Серебряный разыграл меня. Чисто, элегантно, в три хода. Вспышка — отказ — ловушка. И я влетел в неё, как муха в янтарь, добровольно и с энтузиазмом.

Но, чёрт возьми, — он не ошибся. Потому что я действительно не отпущу Фырка. И действительно поеду. И если в Москве есть ответы — я их найду.

Я поднял голову.

Кобрук смотрела на меня. Молча, спокойно. Трезвая, выдержанная готовность к худшему.

— Анна Витальевна, — сказал я, — я уезжаю.

Она кивнула. Медленно, один раз.

— Знаю, — ответила Кобрук. — Слышала.

Я встал. Прошёлся по ординаторской — три шага до стены, разворот, три шага обратно. Мысли укладывались в слова, слова — в формулировки.

— Хватит, — сказал я и остановился. — Мы всё время играем от обороны. С того дня, как Архивариус впервые полез в мозги Орлова, мы только и делаем, что штопаем раны. Залатали одну дыру — появилась другая. Спасли пациента — потеряли фамильяра. Вернули фамильяра — получили засаду на трассе. Мы реагируем, а не действуем. Сидим в осаде и ждём следующего удара, как будто это нормально — жить в режиме постоянной реанимации.

Я посмотрел на Кобрук. На Рогова. На обоих.

— Так продолжаться не может. Архивариус травит моих пациентов, калечит моих друзей, устраивает засады на федеральных трассах в десяти километрах от моего Центра. Если ответы в Москве — я еду в Москву. Если нужно вскрыть Демидова — я его вскрою. Не скальпелем, так Сонаром. Пора бить в ответ.

Тишина.

Кобрук распрямила плечи. Медленно, как разворачивается стальная пружина. И кивнула — по-другому, не как минуту назад. Тогда было принятие. Сейчас скорее одобрение. Разница тонкая, но я её уловил.

— Поезжай, — сказала она. — Центр я прикрою. Зиновьева справится с диагностикой. Тарасов — с реанимацией. Ордынская войдёт в любую операцию, если понадобится. Твоя команда сработалась, Илья. Они выдержат. Ты собрал хорошую команду.

Она помолчала. Потом добавила, тише:

— Главное — вырви этот сорняк с корнем. Чтобы он больше не полз сюда.

Рогов выпрямился в кресле. Пластырь на его скуле отклеился с одного края, и он машинально прижал его пальцем.

— Я гарантирую, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Мы подгоним бронированный транспорт экстра-класса. Довезём до столицы в целости. Мои ребята, конечно, побитые, но двое на ногах, и за руль сяду лично. Больше никаких сюрпризов на трассе. Слово менталиста.

Слово менталиста. Не знаю, сколько это стоило в московских коридорах Инквизиции, но здесь, в муромской ординаторской, после всего, что случилось за это утро, — стоило немало. Рогов не был человеком, который бросает слова на ветер. Я это видел. Контуженный, избитый, потерявший командира группы, он сидел прямо и давал обещание.

Я кивнул.

— Принято, — сказал я.

И подумал: Москва.

Москва, значит, Москва.

Что ж. Едем.

Ноги понесли меня по коридору на автопилоте.