Читаем Легко ли быть праведным? онлайн бесплатно

С некоторых пор в пригородном поселке с поэтическим названием Самстрой стали твориться ужасные вещи. В порядке роковой очередности чьей-то таинственной рукой были обстрижены догола почти все местные коты и кошки. Бедные животные со стыда и отчаяния покидали родной кров, приводя в полнейшее недоумение своих хозяев. Все терялись в догадках: кому и зачем вдруг понадобилась кошачья шерсть, да еще в таких значительных количествах.

На поиски ключа к зловещей тайне были брошены лучшие силы из числа самодеятельных Шерлоков Холмсов в возрасте от 6 до 12 лет. С помощью дедуктивного способа им удалось установить наличие странной связи между числом жертв среди кошачьего поголовья и густотой потока туристов, зачастивших зачем-то в этот рядовой поселок. Паломники приезжали сюда на «Волгах», газиках, рейсовых автобусах и прочих вполне современных видах транспорта. Даже на мотороллерах. Правда, оперативное наблюдение показало, что никто из паломников собственноручно заготовку кошачьей шерсти не производил, а влиял на рост жертв каким-то косвенным путем.

Внимание сыщиков в конце концов привлекло то обстоятельство, что среди всех достопримечательностей поселка туристов интересовал лишь дом бабки Марьи Охапкиной. Вызвал подозрение и другой странный факт — из трубы бабкиного дома круглосуточно, как из хорошей кочегарки, валил густой черный дым. Без особого труда сыщики установили, что дым этот мерзко смердил жженой шерстью. Кошачьей! Так была раскрыта зловещая тайна. Бабка во всем призналась.

Но, как выяснило следствие, лишая кошек волосяного покрова, Марья Охапкина руководствовалась самыми благими побуждениями. Она действовала в интересах человечества. Марья специализировалась в области такой актуальной проблемы, как возвращение заблудших мужей, женихов и прочих добрых молодцев к их любимым подругам, подведя под это дело прочную сырьевую и технологическую базу. Все свои творческие силы она отдала делу привораживания, отвергнув такие несовершенные подручные средства, как гуща кофейная, бобы и т. д. Марья поила клиентуру новейшим приворотным зельем — настоем жженой кошачьей шерсти на этилированном бензине. И клиентура пила — на горе домашним животным. И выкладывала хрустящие бумажки согласно железной бабкиной таксе. На что только не идет человек ради семейного счастья!

Раскрытие тайны не внесло, однако, изменений в бабкину жизнь. Она по-прежнему находилась в первых рядах активных вкладчиков ближайшей сберегательной кассы. По-прежнему валил густой черный дым из трубы бабкиного храма, потому что представители местной власти никак не могли решить, по какой статье уголовного кодекса привлечь бабку к ответу. За какое преступление? Вот разве за стрижку чужих котов? Так статьи такой в кодексе нет. Нет и все. А на ура бабку не возьмешь. Положеньице!

Но сложная эта штука — жизнь, и как круты, неожиданны порой ее повороты. Подобралась все же и к Марье беда, только совсем с другого края. Денно и нощно занятая праведным делом, пребывая в неусыпных заботах о чужом семейном счастье, она ослабила бдительность и выпустила из-под контроля своего собственного супруга. Безнадзорный Охапкин за это время успел протоптать тропку ко двору соседней вдовухи-молодухи, в обществе которой приятно проводил свой досуг.

Надо отдать должное бабке Марье — она попыталась урегулировать конфликт мирным путем. Но только ее обращения к стыду и совести супруга, а также к его седеющей бороде — успеха не имели. Обстановка приняла критический характер. И тогда бабка Марья решила действовать. Уж кто-кто, а она-то знала, как надо действовать в таких случаях. Прежде всего с помощью суковатого орудия Марья показала своему любезному супругу так называемую кузькину мать. В профиль и анфас — по всем правилам рукоприкладства. А затем подала заявление по месту работы благоверного. Только и всего.

Местный комитет сурово осудил аморальное поведение члена профсоюза Охапкина и обязал его в трехдневный срок восстановить супружеские отношения с Марьей Охапкиной. Грубая физическая сила в сочетании с общественным воздействием вернули Охапкина на стезю добродетели. Мир был восстановлен. В воздухе снова мерзко запахло жженой шерстью.

Принято полагать, что произведения искусства доставляют людям радость. Но однако нет правил без исключений.

Когда ящик вскрыли и двухметроворостую статую освободили от предохраняющей ее мешковины, сердце директора кулинарного училища Воробушкина остановилось. Он сразу с первого взгляда понял, что эта встреча с миром прекрасного сулила ему одни неприятности. Перед ним во всей своей первозданной красе стоял Аполлон Бельведерский.

Произошла одна из тех нелепых ошибок, которые, будучи сами по себе не слишком огорчительными и легко поправимыми, в каком-то единственном конкретном случае приводят к драматическим последствиям. Сейчас был именно такой случай. Вместо заказанной скульптуры «Студент-отличник» головотяпы из художественной мастерской заслали в кулинарное училище легкомысленного, несмотря на все свое классическое происхождение, грека.

Педагогическое целомудрие ученого кулинара было шокировано фиговой заплаткой гражданина Бельведерского. Но самое ужасное заключалось в том, что Воробушкина тоже звали Аполлоном. Аполлоном Петровичем. Это была память о несбывшихся маминых надеждах. Увы, по линии мужских достоинств Воробушкин не мог соревноваться со своим знаменитым тезкой. В этом плане он проигрывал решительно по всем статьям. В силу подобных обстоятельств присутствие Бельведерского в стенах училища неизбежно создало бы анекдотически двусмысленное положение, убийственное для делового авторитета директора. А авторитет надо беречь.

Первым побуждением Воробушкина было скомандовать: немедленно отправить Аполлона обратно. Но он вовремя одумался. Взял себя в руки. Дело в том, что Воробушкин на досуге почитывал газеты. А в газетах не так уж редко предавались фельетонной анафеме те деятели просвещения, которые пытались с помощью подобных крутых мер оградить молодую поросль от созерцания всех этих Афродит, Венер и Кипарисов. Воробушкин оказался между двух обжигающих огней. Но он не был героем. И не хотел быть им. Тем более не хотел стать героем фельетона. Из принципиальных соображений. И потому, терзаемый сердечной болью, отдал распоряжение задвинуть Аполлона в дальний угол и оставить там в покое.

Эту ночь директор провел в училище. Когда пробило двенадцать часов, он вышел из своего кабинета и приблизился к безмолвной статуе. Чувствительная душа Воробушкина не могла смириться с мыслью, что этот другой Аполлон — его тезка — гол! Он бережно набросил на статую пальто и застегнул, как смог, на пуговицы. Он с удовольствием натянул бы на Аполлона и штаны, но последнее было неосуществимо по чисто техническим причинам.

Затем Воробушкин вернулся в кабинет, закрылся, прилег на диван и вскоре заснул сном праведника, свершившего благое дело. Всю ночь ему снились прекрасные амазонки, сменившие к этому случаю свои короткие туники на достаточно скромные рабочие комбинезоны массового пошива. Даже приснившаяся Ева выглядела вполне прилично в полной выкладке бойца пожарной

[пропущена строка]

треволнений мирской суеты. Разбудил директора лишь трескучий школьный звонок. Аполлон Петрович вскочил, как ужаленный, с ужасом вспомнив о статуе, облаченной в его пальто. Боже мой! Засмеют! Сживут со света!

Но тиражированный Аполлон стоял, по-прежнему одиноко скучая, в еще затемненном углу, и, видимо, пока еще никто не заметил его странного одеяния. Трясущимися руками Воробушкин сорвал со статуи пальто и выбежал прочь из здания. И уже на улице он нащупал в кармане пальто какую-то бумажку. Это была записка. Она гласила: «Мой дорогой Аполлон! Я преклоняюсь перед твоим целомудрием. О, если бы ты мог ответить на мою любовь!».

Сердце Воробушкина остановилось. Который раз за последние сутки. Он был робок, застенчив. И, наверное, потому — до сих пор не женат. Последнее обстоятельство доставляло ему тайные страдания. И вот Аполлону Петровичу признавалась в любви таинственная незнакомка. Сама! Он задохнулся от счастья. Он готов был плясать и петь от радости. Но вдруг его пронзила ужасная мысль — кому адресована записка? Может быть, тому — другому Аполлону? Ведь пальто было на нем. Кому же? Кому-у?

А в самом деле — кому?

Вурдалакий Похлебкин в окружающей жизни замечал в основном недостатки. Из благих побуждений. Он полагал, что тем самым способствует прогрессу общества.

Однажды, совершая свой традиционный вечерний моцион, Вурдалакий Трифонович размышлял о таинстве бытия. Ибо как и всякий критик, он был еще и философом. Занятый глубокими раздумьями, Похлебкин свернул без задних мыслей в незнакомый безлюдный переулок. И здесь его наметанный взгляд остановился на каком-то темном пятне, что виднелось на мостовой. Похлебкин подошел ближе и установил: темное пятно было люком канализационного колодца. В двух шагах от люка валялась крышка. Колодец был открыт. Открытый колодец — дело скверное. В открытый колодец можно упасть. И в этом выводе была сама святая правда.

Вурдалакий Трифонович внимательно огляделся, определил точные координаты колодца и аккуратно занес полученные данные в записную книжку. После совершения этой операции он двинулся в темпе бодрой кавалерийской рыси домой, напевая под нос жизнерадостный марш «Кто ищет, тот всегда найдет».

Дома Похлебкин плотно поужинал, выкурил несколько дамских сигарет и засел за работу. Всю ночь, до первых трамваев он строчил письма. Гневные. Страстные. Настоящие обвинительные заключения против работников городского хозяйства, нерадиво несущих свои обязанности. На столе лежала куча пухлых конвертов, готовых отправиться в далекий путь. В редакцию журнала «Домохозяйка». В акционерное общество иностранного туризма. В Министерство автомобильного транспорта. В Совет Министров соседней автономной республики. И еще в двухзначное число заинтересованных организаций по строго продуманному списку.

Конечно, можно было бы просто взять и позвонить дежурному «Водоканалтреста». Но Похлебкин был выше такого примитивного способа решения вопроса. Его интересовал не столько люк как таковой, сколько проблема. Проблема отношения людей к делу. Похлебкин был борцом за справедливость. И потому считал гражданским долгом сигнализировать о непорядках на местах в вышестоящие организации.

Отправив письма, Похлебкин погрузился в вожделенное ожидание. Он грезил. Вот журнал «Домохозяйка» публикует статью своего специального корреспондента Веринеи Карболкиной. Статья озаглавлена «Над бездной» и бьет не в бровь, а прямо по лбу беспечному предгорисполкома. Вот «Интурист» отменяет до устранения опасности запланированный приезд в город культурной делегации государства Монако. Вот его — Вурдалакия Трифоновича — приглашают на различные совещания, заседания, благодарят за правильную постановку вопроса, за принципиальную критику, просят совета. Вот… И так далее.

В ожидании откликов на свои письма Похлебкин ежевечерне посещал безлюдный переулок. Тот самый. Дабы убедиться, что крышка лежит на старом месте. И вот однажды, как этого и можно было ожидать, Вурдалакий Трифонович сверзился в открытый колодец. Ничего не поделаешь — сработала теория вероятности. Да еще как!

Часом позднее по переулку проходил веселый человек. Он очень спешил. Может быть, на работу. Может быть, на свидание. Впрочем, зачем гадать? Разве это так важно, куда он спешил. Важно то, что веселый человек увидел открытый колодец. «Непорядок», — подумал веселый человек и, поднатужившись, поставил крышку на место. На ее настоящее место. И пошел своей дорогой дальше.

Есть в нашем колхозе клуб. Сооружение масштабов скромных, но, как говорится, красна изба не углами. Что касается лекций и разных там представлений, то они и у нас устраиваются. Лекторов нам все больше из района присылают. А вот осенью, в самую страду, даже из области одного привезли. Какого-то не то косматика, не то косметика. Представительный такой из себя товарищ. Очень авторитетно разъяснил колхозникам, при каком случае какой мазью личность смазывать полагается.

А на прошлой неделе собрали в клубе народ совсем по другой тематике. Объявили, что будет речь держать наш милицейский уполномоченный Матвей Просвирин. Личность в округе известная ввиду стажа длительного и безвыездного. Но вот слушать его в публичном исполнении прежде не доводилось. Все больше проявлял себя при исполнении обязанностей.

Так вот забрался он, значит, на сцену и делает такое вступление:

— Граждане население! По моей работе я должен вести среди вас популярную профилактику относительно уличного движения, а вы слушайте и на усы мотайте, кому жизнь дорога.

Ну коль дело до сохранности жизни дошло, то все замерли и уши навострили. Тишина в момент устроилась — аж слышно стало, как у деда Егория пища в животе переваривается. А Матвей как пошел разъяснять — по какой стороне ходить пешему надлежит, да на каком углу проулок переходить, и с какого боку трамвай обходить, чтоб не задавило, значит. И конца краю его докладу не видать, как стоялый конь прет и прет без роздыху. Народ вскоре притомился шушукаться начал, смешки пошли. А тут еще из переднего ряда бабка Лукерья — вековая старуха — поднялась и заворачивает к выходу. Матвей, видать, обиделся за такое к себе несознательное отношение и окликает старую:

— Ты это куда, бабка, двинулась?

— Так я, милый, домой. Радио слухать. Наврали, что про продление жизни здесь проскажут, я и приплелась. А насчет трамваев мне, родимый, ни к чему, я их только в кине вижу.

На такой отзыв Матвей голос возвысил:

— А я, говорю, вертайся и вникай. Не то, бабка, я за твою безопасность жизни не ответчик. Коли задавит тебя, старая, в неуказанном месте — привлеку по самой строгости закона.

После такой аттестации бабка упала на лавку и больше в прения не вступала. А на молодежь, напротив, веселье нашло куда пуще прежнего. Через малое время парни вдруг разом вскочили и к дверям табуном подались. Матвей на них как зыкнет:

— Стой, ни с места! Не то живо акт составлю. Только парни не слушают, гогочут, что твои гусаки.