Читаем Легенды Приречья (ЛП) онлайн бесплатно

========== Лесная ведунья ==========

Когда я впервые увидела своего единственного возлюбленного, тот лежал подле ручья у подножия морёного дуба. Одна нога свисала в воду, глаза были закрыты, ноздри раздувало тяжкое дыхание, а ветвистые рога запутались в корнях дерева. Стрела глубоко впилась ему в круп, пятная шкуру кровью.

То была моя стрела.

Я не знала тогда, что он — моя единственная любовь. Я думала, он станет зимним плащом, парой варежек, мясом в кладовой, жиром в очаге, костяными иглами и ложками, пуговицами и гребнями. Я думала, передо мною олень в восемь центалов.

Я долго шла по его следу; солнце, стоявшее над горой, когда я подстрелила его, спустилось в западную лощину. Хотя в лесу уже сгустились сумерки, я ясно различала пятно его бронзовой шерсти, бледневшее на фоне темного мха. Когда, держа наготове нож, я подкралась ближе, чтобы перерезать ему горло, небо озарили багровые сполохи заката. Воздух всколыхнулся, и на мгновение я прикрыла глаза. А когда открыла их вновь, олень превратился в мужчину, в длинные пряди темных волос которого были вплетены прутики и ошлифованные камни; он был наг и истекал кровью, а из бедра торчала моя стрела.

Здесь, в лесу, я привыкла к превращениям. Следуя череде времен года, гусеницы становились бабочками, цветы — ягодами, головастики — лягушками. Но чтобы олень становился мужчиной — такого мне видеть не доводилось. Прежде чем я оправилась от изумления, он стиснул в пальцах древко стрелы и выдернул ее, зашипев от боли.

То был мужественный, но не мудрый поступок. Из раны хлынула кровь, и я знала, что вскоре в его жилах не останется ни капли. Я торопливо пробралась сквозь разделявший нас подлесок, на ходу выхватив ножом заплату мха, чтобы закрыть оставленную стрелой прореху. Крепко прижимая мох к ране, я ощущала покалывание в сдерживавших кровь ладонях. Лишь почувствовав, что кровь запеклась, я отняла руки и оторвала рукав от своей льняной рубахи, чтобы сделать повязку.

Ни один из нас не произнес ни слова.

Чувствуя на себе его пристальный взгляд, я вырыла яму для костра, обложив ее камнями и заполнив ветками, а потом, выбрав сухой прутик, велела ему гореть. Когда тот вспыхнул, у мужчины вырвался возглас удивления — первый звук, который он издал с тех пор, как вытащил из бедра мою стрелу.

— Ведунья, — проговорил он.

— Нет. Милдрит.

Он фыркнул — так, как фыркают олени. — Я говорю, ты ведунья.

Я не желала сознаться, что слово мне не знакомо. В конце концов, он был мужчиной, и хотя я никогда прежде ни с одним не разговаривала, мать всегда повторяла мне, что мужчины уважают лишь тех, кто сильнее их.

— Может и так, — согласилась я.

— Я не могу здесь оставаться, ведунья. Ты должна исцелить меня.

Слово «должна» мне никогда не нравилось, даже если его произносил голос нежный, как соловьиная трель.

— Я должна делать так, как будет лучше. Кровь я остановила, но чтобы рана затянулась, нужно время. Лучше бы перенести тебя под крышу, но можно остаться и здесь, пока ты не сможешь ходить.

Он кивнул.

— Понимаю. А что бы ты сделала со мной, будь я настоящим оленем?

— Расположилась бы здесь, чтобы разделать тушу, а потом соорудила носилки, чтобы оттащить тебя домой. — Я на минуту задумалась. — Это и так можно сделать.

— Только не разделывай, умоляю, — воскликнул он и расхохотался, а я так разозлилась, что больше ни слова не сказала до тех пор, пока суп не вскипел, источая густой аромат мяса.

— Это оленина, — сказала я, протягивая ему наполненную до краев миску. — Надеюсь, ты не против.

Он взял ее рукой в мазках ржавой крови.

— Нет.

Он ел молча, а когда закончил, я доела то, что еще оставалось в горшке. Глядя на догорающий огонь, он снова негромко заговорил.

— Когда я становлюсь оленем, то думаю, как олень. Утром я убегу от тебя, и рана снова откроется.

— Ты этого не сделаешь.

— Если ты меня свяжешь, я покалечусь, пытаясь освободиться.

— Даже не думай. — Я распустила волосы, упавшие до самых колен, ножом срезав три волоска. — Гляди, вот веревка.

Он молчал, не сводя глаз с моей руки.

Одним волоском я обвязала его лодыжку, другим — запястье, а третий вплела меж тонкими косицами темных волос. Кожа у него была теплой и гладкой, а волосы пахли солью и чем-то горьковатым, как дым от костра. На шее у него я заметила плетеный шнурок, алый, будто свежая кровь. Когда я потянулась к нему, мужчина собрал в ладони мои волосы и, поднеся их к лицу, глубоко вздохнул.

Я поспешно отодвинулась.

— Холодает, — сказала я. — Надо раздуть огонь. А тебе пора спать.

Он опустил голову на руки и замер. Его лица я не могла разглядеть, но сидя у костра и вслушиваясь в звуки ночи, видела, как блики огня мерцают в его открытых глазах.

*****

Когда я проснулась, пели птицы, а от ручья поднимался туман, жемчужный в лучах рассветного солнца. Он оставался человеком и, глядя как он спит, я спрашивала себя, не приснилось ли мне его превращение. Свет сделался теплее и воздух всколыхнулся. В один миг мужчина превратился в лежащего меж корней дуба оленя, нога которого была обвязана рукавом моей рубахи, а шею охватывал алый шнурок.

Длинные ресницы дрогнули, открывая ясные робкие глаза. Я осторожно протянула руку. Он опасливо понюхал мои пальцы, лизнул их в поисках соли и принялся щипать мох.

День прошел спокойно. Я собрала веток и сучьев, нарвала травы и свежих листьев для оленя, подстрелила зайца и положила его жариться на костре. Пока я мастерила носилки, олень пощипывал траву, спал, пил воду из миски и засыпал снова. Я хотела погладить его, но подумала, что это нечестно, раз он не может уклониться.

На исходе дня скорбный рев охотничьего рога всколыхнул тишину леса. Олень встрепенулся и попытался вскочить, сопя и задыхаясь от ужаса. Увернувшись от мятущихся рогов, я положила руку ему на лоб.

— Тебе нечего бояться, — сказала я. — Они дальше, чем возвещает рог, и, к тому же, уходят к западу.

Он снова рухнул на мох. На миг я было подумала, что он меня понял. Но он только сызнова принялся за листья, и я убедилась, что передо мной всего лишь олень.

На закате я нарезала зайчатину, когда нежный голос произнес:

— Я слышу запах зайца?

— Он самый, — ответила я и, отделив половину мяса, положила ее на лист щавеля и протянула ему. — Поешь. Нам придется уйти до восхода луны, чтобы быть дома к рассвету.

— Дом, — вздохнул он. — Мне никогда не вернуться домой.

Прожевав кусок зайчатины, я спросила:

— Почему?

— Политика. Религия. Колдуны. — Он поморщился. — Ты не поймешь.

Этих слов я тоже не знала, поэтому принялась сосредоточенно доедать свою порцию, размышляя, как получше закрепить на носилках свою нескладную добычу. Задача была не из легких, ибо мой трофей был жив и, к тому же, ранен. Он обозвал меня растяпой, а я пригрозила бросить его умирать. Когда он вслух усомнился, что у тщедушной девчушки достанет сил сдвинуть его с места, я взвалила на спину передок носилок и без церемоний поволокла по неровной земле, а он осыпал мою голову проклятьями в такт каждой кочке и рытвине.

Вскоре проклятия сменились стонами. Каясь, я замедлила шаг, но к тому времени, как мы добрались до моей хижины на знакомой опушке, он был без сознания, а повязка на его бедре пропиталась свежей кровью.

Я устроила ему постель у очага и остановила кровь, перевязав рану, пока он не очнулся.

— Если ты пыталась меня убить, у тебя ничего не вышло, — пробормотал он.

— Кабы пыталась, то вышло бы, не сомневайся. Выпей это.

Он приподнял одну бровь — я такого раньше не видела.

— Это сонное питье: валерьяна, ромашка и корень лакрицы. Оно облегчит боль и оленю, и человеку.

— Те охотники преследовали меня, — сказал он. — Раньше или позже они отыщут это место. А взрослого оленя не спрячешь.

— Я кое-что придумала, — сказала я. — А пока выпей и спи.

Когда я была маленькой, мать многому учила меня: как заставить сеянцы расти зимой у огня, как срастить плоть и превратить сырое дерево в прорастающие корнями в землю стулья и покрытые листвой столы. Она учила меня призывать зверей опуститься передо мной на колени, а птиц — присесть мне на плечо. И еще наставляла пользоваться всем этим лишь тогда, когда дело касалось жизни и смерти.

Я знала, что безопасность человека-оленя она таким не сочла бы: мать не жаловала мужчин — ни с рогами, ни без. Но уже три долгих зимы матушка покоилась под кустом падуба за порогом, а я не хотела смерти человека-оленя. Поэтому я вышла на опушку, призывая к себе настоящего оленя.

Он пришел — крупный самец с шерстью цвета бронзы, лишь немногим темнее чем тот, кого я повстречала в лесу. Когда он опустился передо мной на колени, я заглянула ему в глаза и одним взмахом ножа перерезала горло, собирая кровь в чашу. А затем воротилась в дом, где человек-олень метался во сне, и взялась за алый шнурок, охвативший его шею.

Он обжег меня, как крапива.

Я всмотрелась в него, а потом коснулась его тем шестым чувством, что пробудилось во мне пять лет тому, когда я впервые отдала земле свою кровь. Я разгадала, как сплетены нити, и когда распутала их, прядь за прядью, шнурок упал с шеи оленя. Тот вздохнул, заворочавшись на своем убогом ложе из папоротников, и глубже погрузился в сон.

Пока он спал, я освежевала свою нечаянную жертву и разделала тушу. Я как раз прикрепляла тяжелую шкуру на стоявший за хижиной каркас для сушки, когда услышала шум голосов и лай собак. Поспешив изменить облик, я обратилась угрюмой немолодой женщиной с мускулистыми руками и запорошенными сединой волосами — такой была моя мать перед смертью, и размашистым шагом обошла дом, отирая руки о фартук оленей кожи.

На опушке сгрудилась дюжина мужчин, которых я не смогла бы отличить друг от друга, как листья на ветке дерева: все высокие и гибкие, с потемневшей от солнца кожей, а в косицы, как у человека-оленя, вплетены листья, перья и отшлифованные камни. Через плечо у них висели ненатянутые луки, а за плетеные пояса были заткнуты длинные ножи. Казалось, пришельцы измотаны погоней и напуганы, как зайцы.

Один из них выступил вперед — у него были тусклые волосы и золотой браслет на руке.

— Привет тебе, добрая женщина. Мы ищем оленя.

Я сложила руки, чтобы они не дрожали.

— Тогда вы ищете там, где найдете, — произнесла я голосом своей матери. — Оленей в этих лесах без счета. Вот и муж мой давеча подстрелил одного.

Дюжина мужчин застыли, как почуявшие жертву лисы.

— Твой муж, говоришь? — переспросил их глашатай.

— Охотник, как и вы. Оставил меня свежевать тушу. Олень попался жирный и с роскошными ветвистыми рогами. Сослужит нам зимой добрую службу.

— Ты позволишь взглянуть?

Я пожала плечами.

— Мясо готово для коптильни. Шкура натянута на каркас. Голова варится в котле.

Они переглянулись.

— Ничего, всё, что надо, мы увидим.

Следом за мной они прошли за дом и оглядели свежую шкуру, кривя рты и качая головами.

От них разило страхом и смятением, но вопрос их глашатая прозвучал бесстрастно:

— А не было ли чего случайно на шее оленя?

— Да. Алый плетеный шнурок, схожий с тем, что у тебя на поясе, как два волоска. Я еще подивилась такому на диком звере, да и мужу сказала: «Чай, ты не богача ли какого скотину подстрелил».

Говоривший прикрыл глаза и вздохнул.

— Принеси его нам.

— Погодите, сейчас поищу.

Олень, с побелевшими от страха глазами, весь дрожа, лежал на своем ложе. Я погладила его мягкую морду и подула ему в ноздри, а потом взяла шнурок и вышла к дожидавшимся охотникам.

— Дасть бог, не будет с того горя ни мне, ни моей родне, — сказала я, когда охотник выхватил шнурок у меня из рук, — ибо по неведению супруг мой убил вашего оленя, на ничейной земле.

Мужчины зароптали, буравя меня глазами, но глашатай взглядом заставил их смолкнуть.

— Горе придет, — ответствовал он. — Но не к тебе. Тот олень бежал из своих земель.

По его лицу я ничего не могла прочесть, но жесты говорили более о страхе, чем о печали. Вопросы вертелись у меня на языке, но я прикусила его покрепче. Избавиться от охотников мне хотелось куда больше, чем получить ответы.

Глашатай поклонился.

— Прощай, добрая женщина. Пусть этот олень станет вам в радость. Он будет королевской трапезой.

И к моему огромному облегчению они устремились в лес, и косицы их в такт шагам подпрыгивали на спинах.

*****

Всю ночь человек-олень метался в лихорадке.

— Они вернутся, — сказал он, когда я с гордостью поведала ему о сделанном. — Он поймет, что это обман. Он пошлет их за мной. Быть может, даже придет сам.

Я положила прохладную тряпицу ему на лоб.

— Помолчи. Эти люди поверили мне. Так откуда тот, кого здесь не было вовсе, узнает то, чего не узнали они?

— О, он узнает. Он знает всё. — Он схватил меня за руку, с одержимостью заглядывая в глаза. — Исцели меня, чтобы я мог уйти отсюда, ради себя, если не ради меня.

— Я делаю всё, что могу, — резко возразила я. — Ты ведь знаешь, что сам виноват. Если бы ты оставил стрелу моим заботам, то и беды бы не было. А что до лихорадки, сейчас твое тело сражается с самим собой.

Он горько рассмеялся:

— Всё так, как он говорил: тот, кому предначертано умереть, умрет.

Он был ранен, и я не могла позволить ему предаваться отчаянию.

— Предначертано умереть? В жизни не слышала такой глупости. Все твои недуги исцелят ивовая кора, паутина и время.

Он устало тряхнул головой.

— Времени нет. Если бы я мог вновь переплыть реку и вернуться к Земле, припасть к ней, пить ее воду, вкушать ее дары, моя рана затянулась бы. Но никчемная бесплодная смерть в изгнании — такова моя кара за попытку избегнуть своей участи.

Я знала, о какой реке он говорил. Она была в одном дне пути к северу, бурная и каменистая, но неглубокая. После моих первых кровей, мать привела меня к ней, чтобы показать границы нашей земли. Мне никогда не забыть, как она глядела на кипучий поток, на лежавшие наперекрест клокочущих вод деревья, и лицо ее было холоднее каменных валунов, на которых мы стояли.

— За этой рекой лежит Земля, что была мне домом, — сказала она, — пока я не бежала от нее прочь, чтобы избавить себя и всех дочерей, которым могла дать жизнь, от горя и смерти, чернокнижия и крови.

Никогда я не слышала, чтобы голос ее звучал так сурово, даже когда, ослушавшись ее, сломала ногу, охотясь безлунной ночью; никогда не слышала и ни за что на свете не хотела бы услышать снова. И когда она велела мне поклясться, что я никогда не пересеку реку, я с готовностью обещала ей это.

*****

И все же утро нового дня застало меня на пути к северу, исполненной решимости сделать то, от чего я зареклась перед матерью. Человек-олень ослаб за ночь, пульс едва бился на шее, а кожа была сухой и горячей. Я знала, что лишь понапрасну преступлю клятву, переправившись через реку, и, воротясь домой, найду его мертвым. Но я должна была попытаться.

Горе и смерть, чернокнижие и кровь. Я не могла отделаться от мысли, что они-то и поджидают меня на том берегу.

Пустившись в путь, я вскоре оставила позади знакомые извилистые лесные тропинки, перебравшись в предгорья и взбираясь по крутым тропам горных склонов. Той ночью я оказалась дальше от своей поляны, чем когда-нибудь могла представить, лежа под одеялом из звезд, которые никогда еще не светили мне ближе и ярче.