Читаем Ледышка-поваришка 2 онлайн бесплатно

Автор: Любовь Давиденко

Семь рассветов, что не приходят с мягкостью, а врываются в комнату, как стражи, вломившиеся в темницу, — резкие, без предупреждения, без милосердия. Они не несут надежды. Они несут повторение. Тот же свет, тот же воздух, тот же замок, чьи стены, кажется, дышат медленнее, чем я, будто стараясь переждать моё исчезновение.

Семь закатов пройдут незаметно. Они не утешают. Они не мягкие вовсе, не золотистые, не такие, как в моём мире, где солнце, уходя, оставляло после себя тёплую пелену в воздухе, запах хлеба и смех детей. Здесь закат — это тяжёлая рана на теле неба: багровый, пульсирующий, с прожилками чёрного дыма, поднимающегося с лавовых полей. Он не говорит «спокойной ночи». Он шепчет: «Завтра будет то же самое».

А ночи… Ночи здесь — не тьма, а нечто живое. Они обвивают комнату, как змея, что знала моих предков, и шепчут имена тех, кто не выдержал пыток. В них нет покоя. Только тишина, настолько глубокая, что в ней слышен стук собственного сердца, и каждый новый удар — это напоминание: ты жива. Ты здесь. Ты одна.

Я не покидала свою комнату уже семь дней. Мои раны уже давно зажили и исчезли так же, как и раны на теле Аши. Она мне казалась снова такой же, как и раньше. Симпатичной девчушкой с ранимой душой. Тихой и нежной. И лишь в её глазах был виден перелом. Тот самый перелом, который не связан с телом, а связан с душой. Семь долгих дней нас не выпускали. Приносили еду на подносах, лишь бы только не умерли с голоду, так и воды. Маленький кувшин с водой на двоих. На долгий день и длинную ночь. Но мы знали, что нельзя показывать своих чувств. И нельзя ни в коем случае показывать им своих слез. Никому. Мы пообещали друг другу, что никому не дадим подобного удовольствия.

И сейчас я осознавала, что попала в западню, из которой уже не выбраться.

Не потому что меня держат силой. Нет. Дверь не заперта. Ключ не спрятан. Стража не стоит у порога. Я свободна — настолько, насколько может быть свободной птица в золочёной клетке с открытыми дверцами, но разбитыми крыльями.

Нет, я не выхожу, потому что боюсь увидеть этот жестокий, хоть и безумно красивый мир.

Боюсь увидеть коридоры, где эхо до сих пор несёт звук кнута, что рвал мою спину на куски. Каждая плитка пола помнит капли крови, что падали с моих пальцев, когда я цеплялась за жизнь, как за последнюю соломинку. Каждая арка слышала мой крик, который я так и не смогла заглушить, потому что боль громче гордости.

Боюсь увидеть двор, где прошла казнь, которой не было. Где столбы всё ещё стоят, обвитые цепями, от которых веет холодом, несмотря на жар. Где пепел на камнях — не от костра, а от моих надежд, что сгорели в тот день, когда я поняла: правда не спасает. Она лишь делает твою смерть громче.

Но больше всего я боюсь увидеть поля.

Поля за стеной замка — не просто земля, засеянная пшеницей. Они — зов. Глубокий, магнитный, первобытный, как зов крови к родной земле. Они колышутся на ветру, как миллионы рук, что манят меня выйти, забыть всё, бежать туда, где трава не пахнет ложью, а воздух не режет горло, как лезвие. И в то же время я желала увидеть вновь ту красоту. Прикоснуться к ней. Прогуляться между широкими грядами. Хотелось снова попробовать того пахнущего мёдом и свободой хлеба, который мне протянула женщина, даже не зная, кто я такая.

Но я не имею права. Потому что я сейчас была не просто Таней, разносившей по столикам заказы, сейчас я Таяна из рода Ледяных Драконов, обвинённая в покушении на королеву, спасённая милостью, которую не заслужила, и навсегда — чужая для того места, в котором вынуждена существовать. Но самое страшное в слове «чужая» — это именно тот факт, что чужая для этого места была не только девчонка, любящая готовить и работающая официанткой, но и та, что была принцессой ледяного народа и чье место я заняла.

Моя комната — сейчас это мой единственный остров в этом океане огня.

Она не роскошна. Не величественна. Не напоминает о статусе, которого у меня нет и никогда не будет. Она — убежище. Последний клочок пространства, где я ещё могу быть просто собой, а не «пленницей», не «отравительницей», не «угрозой миру огненных драконов». Здесь стены не наблюдают. Они хранят.

Стены, созданные не из камня, а из застывшей лавы, но не чёрной, а тёмно-бордовой, с прожилками багряного света, что пульсируют в такт моему сердцу, когда я ложусь спать. Они тёплые на ощупь, как кожа живого существа, и иногда, в самые тихие ночи, мне кажется, что они шепчут: «Ты не одна».

Пол отполирован до зеркального блеска, и в нём отражается не моё лицо, а тень — измождённая, покрытая шрамами, с глазами, в которых ещё теплится последний огонь. Я не отвожу взгляд. Я встречаю эту тень, потому что она честна. Она не притворяется сильной. Она не смеётся, когда боль рвёт изнутри. Она просто есть. Она всегда будет рядом и никогда не отпустит меня.

Окно — моя единственная связь с миром, но и моя тюрьма. Оно не застеклено. Его закрывает пластина из прозрачного янтаря, тёплая на ощупь, с вкраплениями, как застывшие капли времени: бабочки с крыльями, расписанными узорами звёзд, птицы, застывшие в полёте, даже крошечные цветы, что так и не распустились. Всё это — память мира, что не хочет забывать меня.

Может, всё потому, что я подолгу смотрю в окно. Не на замок. Не на лавовые реки. А далеко за них. Туда, где начинаются поля.

Поля — золотистые, как солнечный свет, пойманный в сети, колышутся на ветру, как вздохи земли. Там работают крестьяне — не как рабы, а как те, кто знает: земля — мать, а не тюремщица. Их лица покрыты пылью, но глаза ясные, потому что они свободны в своём труде.

А ещё — там растут деревья.

Не такие, как в Лесу Шёпота — древние, мрачные, знающие все тайны мира. Нет. Эти деревья молодые, гибкие, с листьями, что отливают бронзой в свете дня. Они не поют, но шепчут, и в их шёпоте не слышно предостережение, а приглашение, мягкое и стелящееся, как ковровая дорожка, приглашающая пройтись по ней босыми ногами.

Когда ветер становится особенно сильным, он приносит ко мне в комнату ароматы — жасмина, розмарина и чего-то сладко-миндального. В эти моменты я словно теряю связь с реальностью. Исчезает боль в спине, уходит тревога за завтрашний день, стирается ощущение чуждости.

Я просто дышу. Как человек, забывший, что значит свобода. Как женщина, не помнящая ласки мужа. Как Таяна, которая так сильно боялась этой покрытой золотом тюрьмы, что бросилась в бурный поток реки.

Но момент проходит.

Ветер стихает.

Запах исчезает.

Реальность вновь обступает меня, словно тяжёлые доспехи воина, который больше не способен сражаться.

Я не плачу. Слезы — это привилегия тех, кто ещё надеется на милосердие.

Но я знаю: в этом мире, пропитанном ложью, милосердия нет.

Всё, что у меня есть, — это воспоминания. И пока они со мной, я не уйду. Я заняла место той, кто покинула этот проклятый мир, оставив меня страдать за неё. Но я не буду роптать. Я останусь здесь.

Среди янтарных панелей, которые вечно хранят чужие истории, среди свитков, что покрываются пылью, как мои мечты, среди пустоты, которая громче любого крика.

Потому что здесь я ещё не проиграла.

Я просто жду. Жду, когда сердце перестанет болеть. Жду, когда поля перестанут звать. Жду, когда я перестану быть тенью — и снова стану человеком.

Но пока…

Пока я молчу.

Потому что моё молчание — мой последний щит.

Я старалась быть такой же как все остальные жены принца.Их зовут не колоколом. Пустое место для пустых стен. Пустой звук, кем была каждая из нас, хоть многие и не стремились признавать это. Каждый вечер для нас начинался ад. Мини-ад, сотканный из страхов каждой из нас. И нас созывали не как на обычный ужин, а как на бойню скота. Так я видела это для себя. Нас созывали каждый день. Не трубой. Не гонгом. Их и меня вызывали молчанием.

За час до ужина замок погружается в странное молчание. Шаги в коридорах затихают, шелест одежды прекращается, даже ветер перестает шуршать в янтарных панелях стен. Эта тишина, как перед бурей, становится настолько плотной, что давит на уши, словно руки палача на горло жертвы.

И вот она появляется. Не стража, которая жаждет вернуть нас в мрачные оковы заключения. Не глашатай, возвещающий о торжественном ужине для знатных особ. А всего лишь служанка.

Та же самая, что ночью приносит мне воду, что утром оставляет у двери хлеб с корочкой, обжаренной на солнце, что никогда не смотрит мне в глаза, будто боится увидеть в них то, что не должна знать.

Она останавливается у порога, не входя. Её лицо скрыто вуалью, как у большинства женщин в этом замке, но глаза всегда опущены, как у рабыни, что выучила: смотреть — значит желать, значит завидовать и презирать.

— Время, госпожа, — говорит она, и голос её звучал не как шёпот, а выдох, как будто слова вырываются из неё вопреки её воле.

Я не отвечаю. Может, потому что мне просто нечего ей говорить в ответ. Я просто покорно встаю. Не потому что хочу идти в обеденный зал и слушать сплетни, сотканные из призрения друг друга. А потому что должна это делать. Потому что я обещала это делать ему. Хоть он за все эти семь дней ни разу не заглянул ко мне в комнату и не сказал ласковых слов. И я понимала, что сейчас я должна быть покорна.

Потому что отказ — признание страха, а я уже не могу быть слабой.

Потому что молчание — моя защита, но тело — моё оружие, и это оружие должно быть заметно.

Я поправляю платье — тёмно-бордовое, почти чёрное, с вышитыми узорами, что пульсируют в свете, как вены. Оно не роскошное. Не королевское. Но оно — моё, и в этом вся моя гордость.

И я выхожу. Подле меня идет Аша, столь же примерно опустив взгляд в пол. И я молчу, потому что молчание для меня сейчас не просто золото. Потому что я заново учусь говорить. Подражать их языку. Не высказывать словечки, которые так люблю. Хотя, может, в том и есть моя сила? Пусть думают, что я сумасшедшая и что мои слова — это лишь плод падения в ледяную воду. Пусть будет так. А я тем временем буду смотреть на них. Изучать их. Слушать и слышать их слова. Запоминать, а после ударить ими, как бичом, по тем, кто смел надо мной насмехаться.

Я сделала шаг, полный гордости, и вошла внутрь. Главный зал ужинов — это не просто помещение. Он похож на храм, но поклоняются здесь не богам жизни, а богам войны, забвения и вечной боли. Я видела лица тех, кто приходит сюда, как и я, каждый вечер, гонимые страхом. Я осознала, что не одна такая, кто боится переступить порог этого места. Войти в этот храм непонимания и полного подчинения тому, кого я никогда не видела, но при этом не переставала бояться.

Он вырублен не из камня, а из цельного массива чёрного базальта, вынесенного из недр земли, когда мир был ещё молод, а драконы — не правителями, а богами. Стены не гладкие, а покрыты рельефами настолько древними, что пальцы, касающиеся их, чувствуют пульс тех, кто их вырезал.

На рельефах — битвы. Не между людьми. Не между зверями. А между стихиями: огненные драконы с крыльями из пламени сражаются с ледяными змеями с чешуёй изо льда, их когти разрывают небо, их клыки впиваются в землю, их глаза — из обсидиана, и они следят за каждым, кто осмелится ступить сюда. И другие народы. Древние и забытые. Древесные змеи и мелкие драконы, что не умели летать. И крылатые демоны, любящие лишь ночь. И те, чья чешуя напоминала сияние солнца.

Самым пугающим был потолок.

Он не имел сводчатого потолка и не был украшен фресками. Казалось, он был открыт. Но он не показывал нам небо. Напротив, он побуждал нас обратить взор вглубь горы.

Там, вверху, видны прожилки лавы, что текут, как вены спящего бога, и их свет пульсирует, как дыхание мира. Иногда в тишине слышен глухой рокот — не гром, не землетрясение, а голос дракона, что, казалось, спит под замком, и его сны — сны войны.

Пол — отполирован до зеркального блеска, и в нём отражаются не лица, а маски: злоба, зависть, ложная забота. Он тёплый на ощупь, не от солнца, а от лавы, что течёт под ним, и при каждом шаге кажется, что ты идёшь по спине гиганта, что ещё не умер, но и не жив уже.

И стол.

Он сделан не из дерева и не из мрамора.

Он — из чёрного драконьего рога, выточенного из единого куска, возрастом старше самого замка. Его поверхность — не гладкая, а с прожилками, как у живой ткани, и при прикосновении она тёплая, как кожа спящего зверя. За ним располагались места. Не стулья, привычные обычному человеку, как я. А троноподобные кресла, вырезанные из костей Первых Драконов, с спинками, что обвивают тело, как змеи, что не выпускают пленника.

И моё место находилось, как обычно, на самом краю. Не рядом с королевой. Не между жёнами принца. А в самом конце зала, как изгой, как тень, что случайно попала в круг света. Но я была вынуждена присутствовать здесь. И я была вынуждена смотреть на лица тех, кто презирает меня, и улыбаться.

Жены принца. Столь же красивы, как и опасны, но только ли для меня или кого-то еще? Они приходят не вместе. Не как подруги, которых объединила одна судьба. Они приходят по очереди, как актрисы на сцену, чтобы подчеркнуть своё превосходство.

Первой в зал заходила Элиара.

И я смотрела на неё и понимала. Даже несмотря на неделю, проведённую в темнице, пусть и без пыток, она остаётся величественной и самодержавной. Как настоящая королева, потерявшая своё королевство, но не потерявшая себя.

Она не просто идёт. Она восседает на троне, даже когда находится в движении.

Её платье — багряное, не просто красное, а цвета застывшей крови, с вышитыми золотыми драконами, чьи глаза созданы из янтаря, и при каждом её движении они шевелятся, как живые. Волосы — цвета раскалённой меди, уложены в сложную причёску, увенчанную диадемой из чёрного железа и огненных камней, что пульсируют, как сердца неведомых мне существ.

Она садится — не на стул, а на трон, что ждал её веками, и её взгляд в тот же сразу находит меня, как хищник находит добычу.

— А, — говорит она, и голос её — не женский, а хриплый, как у тех, кто привык приказывать, — ледяная ведьма явилась. — Она наклоняется вперёд, и драконы на её платье, словно побоявшись упасть, зашевелились, как живые. — Я уже думала, ты решила умереть с голоду.

Я не отвечаю. Медленно опускаюсь на место, которое для меня приготовлено. Спокойно. Как будто знаю: её слова — не нож, а всего лишь пыль на пути.

Второй вошла Лисанна. Дочь речного владыки и, наверное, единственная, кто пришел в этот дом по собственной воле.

Она входит тихо, словно тень, но её появление, на мой взгляд, громче самого громкого крика.