Читаем Леди Джейн онлайн бесплатно

Леди Джейн

В сорок лет Матвей весил почти сто килограммов. Закончив филфак, он не пошел в аспирантуру. Он работал грузчиком; разнорабочим на стройке; монтажником-высотником (1 день); поваром у монтажников-высотников; опять монтажником-высотником с той же бригадой на «Родине-матери» в Киеве – впрочем, выше постамента не поднялся. Это также был единственный период, когда он работал далеко от дома; вернувшись, больше не выезжал, разделив возраст на километраж и решив, что пусть теперь ездят к нему. К нему ездили: немногие из оставшихся старых друзей (некоторые с детьми) и кое-кто из молодых новых. В квартире у него был порядок. Комнату он разделил на две перегородкой из гипрока: собственно комната – она служила для приема гостей, размещающихся на матрасах на полу, – и небольшой отсек со столом и компьютером, куда мало кто попадал. Зарабатывал он редактурой переводных романов, которую поставляли ему посредством интернета бывшие однокурсницы, разлетевшиеся по московским издательствам (город был в двухстах километрах от Москвы). Выручки от этой нерегулярной и низкооплачиваемой работы ему хватало. От одиночества он не страдал, не страдал и от гостей: пил с ними водку и мог выкурить косяк; курить табак он бросил лет десять назад. Вдумчиво слушал, особенно молодых, направляя разговор немногими, но всегда новыми для тех поворотами. У девушек он с возрастом поимел явившийся новостью уже для него успех и охотно отзывался на инициативу телесного сближения, сам ее никогда не проявляя: в молодости он был неуклюж, что привило вынужденную скромность, в детстве жил без родителей с бабушкой – а это наградило внутренней самостоятельностью.

Последовательный список его полулюбовных-полудружеских связей.

Комсомолка Маша в начале двухтысячных – толстая красивая девочка с потребностью в руководстве, которую Матвей удовлетворял не вполне, не имея встречной потребности, довольствуясь руководством самим собой. Она насовсем исчезла где-то в середине 2005го, с новым бойфрендом в Подмосковье – с другого конца диаметра.

Очаровательная хиппи из молодых, чье инкогнито раскрывать здесь не место. Этой не угодил консервативный характер его политических убеждений; Матвей был дисциплинарным анархистом коммунистически-советского толка. Анархизм их сблизил; коммунизм разделил. То есть это был конфликт поколений.

Старая подруга наркоманка Ксюша, которая долбилась у него в гостевой комнате грязным раствором, который он однажды выбросил; которая за то вынесла у него из квартиры музыкальный центр, который он потом выкупил из ломбарда, и две сумки книг, которые, не сумев толкнуть, принесла обратно. О ней он страдал больше всех: Ксюша исчезла после недолгой встречи после долгого перерыва – и не только из его поля, а видимо вообще из числа живых. Она ему снилась мучительно ярко. Он убеждал ее позвонить мужу – тоже старому другу – сообщить о том, что жива, – она отвечала:

– Что-то не хочется.

Катя Дихтер, самая удивительная из девушек, которые вообще ему встречались, которая писала ему электронные письма, которые он, как издательский работник, кропотливо сохранял, а потом удалил сразу все. О ней можно многое сказать; можно и ничего. Мир о ней еще услышит.

И т. д.

Он думал – а если бы так было раньше? Ничего же по существу не изменилось. «Каким ты был, таким остался, – моряк степной, поляк лесной…» Может быть, всё теперь было бы по-другому. Может быть, он не отказался бы от аспирантуры, и потом пошел преподавать в университет (и в него влюблялись бы обделенные (обледенные – такая была опечатка) мужским обществом студентки). Или, может быть, он не бросил бы заниматься физическим трудом, зарабатывая на прокорм детей. В детях он не проявил инициативы, а девушки – они тоже как-то не проявили. Нельзя сказать, что он не давал себе отчета – подсчета – что сами эти девушки были детьми. Но поскольку он не был их преподавателем, то и этический аспект отсутствовал. К тому же – что такое этот подсчет? Дети – настоящие дети, те, ночевавшие у него на матрасах с теми из его знакомых, что предпочли отдыху в Турции туристические знакомства с родным краем, – относились к нему хорошо. Они все на него лезли. Он был большой. Он к ним относился хорошо.

Галка, в которую он был влюблен со школы, с Борей жили на Гагарина на другом конце города. Они совсем не изменились – меньше чем он, даже по видимости; оставались такими же поджарыми, как ящерицы, вроде бы и работали там же. Боря сторожем в теплосетях – устоявших при всех сменах караула, Галка делала педагогическую карьеру в том же Дворце творчества юных, в который устроилась смотрителем при ёжиках. Она закончила пединститут без отрыва от производства. Возвысилась, кажется, до больших высот заведования всей секцией, то есть бесчисленными смотрителями самых разных кружков. Они (Галка с Борей в согласованный отпуск) как раз ездили – но не в Турцию, а в более экзотические страны. Видели маоистов в горах Непала. Видели и видели. Политикой они не интересовались – интересовались экзотикой. Боря – сохранивший свой хайр – бросил музыкальные упражнения, в пользу сначала радиовещания, а потом, когда появился, – интернет. Всё это в свободное от работы время – которого было: трое суток из четырех. Так же, как не давали себе труда расписаться, они не обременили себя детьми. Он их не видел.

Так же, как сказал давно о Ксюше (пропавшей) – не муж; совсем другой человек. «Я с ней впервые начал говорить». Так же о Галке мог сказать он. Галка – довольно-таки разбитная особа, еще в девятом классе флиртовавшая с половиной зрелых мальчиков параллели, почему-то – опять «не давала себе труда» – делать это с Матвеем. Вероятно, он для нее не существовал как потенциальный партнер. Так же было и потом – когда Матвей охладел к ней. Галкины узы были крепки, и любой другой, сделавший только намек на движение вбок, мог рассчитывать на удвоенное, сравнительно с прочими, охмурение. Тут она просто не обратила внимания. Иной раз заходили они с Борей, прогуливаясь поблизости, но Борю, самодовольного совсем на другой, чем сам Матвей, лад, он не любил, так что в компании из троих было двое скучающих – Матвей и она. Так всё и сошло. Вряд ли следует это отнести на счет Галкиной мудрости – то есть что-нибудь вроде того, что всегда понимала, что она – не она: лишь катализатор для давно готового, ждущего только случиться, процесса. Галка была глупа. То, что и нужно. Матвей говорил. Она молчала.

Он не помнил, слышал ли хоть раз ее голос – в разговорах с собой, ну хоть какое-то «да?» или «направо». Зато он помнил свой голос. Торопливо, захлебываясь, останавливаясь только чтобы вдохнуть – и тут же вновь обрушиться под лавиной рвущихся прозвучать мыслей. Вот что он встретил потом в Кате Дихтер – когда у самого это давно прошло – и ни у кого больше уже не встречал такой обращенной на всё существующее страсти. И ни с кем больше – кроме как с Катей Дихтер – он не ощущал это «прошло». Тут он пожалел. Еще бы. Так что он только и мог делать то, что ей было нужно – молчать; на свой, конечно, манер, попробуй-ка помолчи в письмах. Он мямлил, тужился, поддерживал подаренные ею с невозможной щедростью темы, и всегда чувствовал себя на целую молодую жизнь позади, а потом мягко, как мог, прекратил поддерживать ее своим вниманием – с твердой уверенностью, что она перенесет это так же безболезненно, как он свое к Галке охлаждение. Запнется, да; прервется на полузвуке, и будет мучиться в тишине, пока накопленная под напряжением страсть не прорвется, уже – в деле.

Матвей – хочется сказать «грыз ручку за столом». Да, ручек уже не было. Сидел за компьютером. Гостей не было.

Он работал – сверял перевод с французским переводом же с оригинала; правил, в режиме «записывать исправления», и в открытом в другом окне письме записывал спорные случаи со своими обоснованиями замен. Сейчас он прекратил работать. Он думал о Кате Дихтер: о ее безоглядном, как и всё остальное, рывке к православию, закономерном, но от того не менее фальшивом. Он сам проделал этот путь; тем меньше считал возможным предлагать ей вывод. Если она действительно так похожа на него, то, когда пройдет полный круг, они встретятся.

Но скорее всего нет. Что-то он не помнил возвращений.

Он перестал думать о Кате Дихтер, потому что думал о себе. С тех пор, как перестал курить, и до самого сего дня таскать свое тело было необычайно легко. Несмотря на выросший живот: но он был соразмерен всему остальному. Основной вес ушел в ноги. «Каменная задница» – сказала с восхищением молодая хиппи; необычайно женственная и милая, сталкиваясь с чем-то неведомым, в основном непримиримо противоречащим предыдущим ее стандартам и убеждениям, она – вся – становилась восхищением. Что не мешало ей потом – в письмах и статьях – грубить, иногда по-девичьи неумно.

А иногда и очень умно.

Она еле успевала за Матвеем. Двадцать лет назад, в пору филологических и смежных штудий, Матвей был неверующим христианином. Десять лет назад, работая на стройках, он был левым активистом. И здесь, и в Украине (в Украине было иначе, чем здесь). Сейчас, возвратившись к необременительной сидячей работе, он много гулял. Политическую эстафету приняли подросшие за это время новые юноши и девушки, с ними был он знаком. Сам не участвовал ни в «Еде вместо бомб», ни в стоянии с листовками у проходной единственного оставшегося в живых станкостроительного завода. Молодую хиппи это возмущало; Матвей возражал, что, как и прежде в религии, измерив и взвесив, выбрал между коллективным самообманом – и своим разумом и опытом. Нет, не «вышел на пенсию». «Команданте, ваши штаны скоро смогут ходить. – Что ж, я научу их и стрелять!» Но сперва пусть научатся ходить. Так говорит Каменная Задница. «Что же ты будешь делать, пока они будут учиться?» – Он поворачивал к реке.

Молодая хиппи не хотела учиться. «А чем копают веганы землю?» – интересовался Матвей. «Веганы копают ее вилами. А я землю не копаю». Она держала сайт, будучи сразу – идеологом, модератором и ведущим журналистом. Она хотела сразу стрелять. Причем в метафизическом смысле. – Ага, вот так всегда.

Матвей глянул в редактуру. Роман был про голландцев, путешествующих «автостопом» по Евросоюзу – свежак. Мировой желудок переварил и испражнился мэтрами нонконформизма: на видные посты; в официальный полусленг; усвоил и вторую волну, усердно подбирающую оброненное первой; и, пресытившись, икнул – чего бы пожрать. На первый план вышла дотоле никем не замечаемая скандинавская литература; прочие выступившие из-за широких спин предшественников последыши-европейцы. Тусклые цветы обочины. Их отличали завидное отсутствие осточертевших вопросов и необычайная скоропись вялотекущего сюжета. Полиция прикрыла коммуну, фактически уже распавшуюся внутри себя из-за эгоизма и гедонизма участников, обрадованно всплеснувшихся навстречу властно-общественному тренду – последней возможности для последних сохранить «хорошее лицо». Он исправил переводчиково «хорошую мину при плохой игре» – начав было объяснять в следующем пункте письма ответственному редактору, почему крылатые фразы уводят от географически и исторически иных, чем местные, смысловых конструкций. Все зачеркнул. Да, вот тут слово – эгоизм.

Теперь думал сразу о многих. О Кате Дихтер; о себе; о Кате Дихтер и о себе. Только о себе. Так себе Лао-Цзы, проповедующий познание вселенной не выходя за двери собственной конуры. Матвей не был тем, чем казался, и сейчас пытался решить, многим ли его обдуманное самоограничение отличается от наложенной ею на свою прыть епитимьи в виде целостной погребальной погребающей системы. Решил: не отличается совсем. Тогда – что? (он закрыл файл, поработает после) Разрушить перегородку в комнате и вместе с ней все устои; начать все с нуля? Он так уже делал много раз. Пойти в комитет по занятости населения. Устроиться на станкостроительный завод.

Пойти-ка погулять.

* * *

Девушка, чье имя не следует называть, чтобы не множить список, – о Матвее (не ему): «Толстый, спокойный человек». С нею не сошлись. Он этого инстинктивно избежал. Но самопознание. Он подумал (еще за компьютером): благодаря ей он понял – а) окружающие считают его добрым. С привычкой закорачивать многие пути (он когда-то шахматами занимался) сразу постановил не предпринимать действий для коррекции этого с тем, что в себе видел. Следующее можно было обдумать более внимательно. Вот это б) – то, что он сам знал об этой девушке; именно: она, инстинктивно же, будучи по меркам его и его знакомых материально обеспеченной, ищет спутника, способного удовлетворить ее запросы. То есть она трахалась со всеми. Но оставалась из них, лишь по видимости спонтанно, с некоторыми.

Это возвращало его к вопросу о детях. Теперь он решил – меряя шагами, вверх-вниз, холмы пространства, которое он знал и терпел – а новых путей не искал, – то, что у него их нет, следствие биологического выбора девушек – других и на другое нацеленных; но, получается, выбор единственный.

А это значило – он был прав в вопросе а) – не важно, что они там себе думают, и не стоило трудиться, быть как-то специально холодней или резче. Равно как ничего не значит его так называемый успех. Он им нужен для чего-то – для жизни, для направления и развития. В этом смысле все-таки преподаватель. Но сам по себе не может являться целью ни для какой женщины. Человек зрелый, до сих пор лишенный социального статуса – не так низкого – сколько зыбкого. Ускользнувший из всех систем координат эгоист. Вот это слово.

То есть в биологическом смысле он мёртв.

Матвей подпрыгнул над поребриком. Один раз он видел, собаку и ее хозяина. Собака – бультерьер, маленький плотный зверь. Он прыгал на поводке, как мячик. И так же, бежал за ним через дорогу, пружинил и отталкивался от земли человек! Вот торжество биологического восторга.