Читаем Лед и огонь онлайн бесплатно

Молодые Мейзеры были женаты около года, и вот однажды Жаклин пришла в контору к мужу, который предоставлял брокерские услуги, и довольно успешно. Возле открытой двери кабинета она остановилась и сказала: «О, извините меня», – и осеклась, став свидетелем банальной, но меж тем любопытной сцены. Молодой человек по имени Бронсон, которого она не очень хорошо знала, стоял рядом с ее мужем, который приподнялся из-за стола. Бронсон вцепился в его руку и беспрестанно ее тряс. Когда они услышали шаги Жаклин, то повернулись к двери, и женщина заметила покрасневшие глаза молодого человека. Буквально через минуту он вышел и, проходя мимо нее, со смущением поздоровался. Жаклин зашла в кабинет мужа со словами: «А что Эд Бронсон здесь забыл?»

Джим Мейзер улыбнулся, прикрыв серые глаза, и спокойно посадил ее на свой стол.

– Да он заскочил на минутку. Как дела дома? – невозмутимо спросил он.

– Все хорошо. И все же чего он хотел? – продолжала она.

– У него было ко мне одно дело.

– Какое?

– Да так, мелочь.

– А почему у него были покрасневшие глаза?

– Правда? – Он невинно посмотрел на жену, и вдруг они оба стали смеяться. Жаклин встала, обошла стол и плюхнулась в его крутящееся кресло.

– Ты должен мне все рассказать, иначе я останусь здесь, пока не узнаю, – весело сказала она.

Он замялся и насупился: «Он кое о чем меня попросил».

Жаклин сразу все поняла, скорее, она даже раньше начала догадываться, в чем дело.

– А, – ее голос немного дрожал. – Он взял взаймы у тебя денег?

– Совсем немного.

– Сколько?

– Всего три сотни.

– Три сотни? – В голосе послышались стальные нотки. – Сколько мы тратим в месяц, Джим?

– Что? Что такое? Сотен пят-шесть, я полагаю. – Он неуверенно на нее посмотрел. – Джеки, послушай, Бронсон отдаст их. У него сейчас небольшие проблемы. Он совершил одну ошибку с той девушкой из Уодмира…

– А еще он хорошо знает, что тебя можно легко раскрутить, поэтому и заявился сюда, – прервала его Жаклин.

– Да нет же, – попытался он возразить для проформы.

– Тебе не приходило в голову, что я могу найти этим трем сотням лучшее применение? – с нажимом спросила она. – И как насчет поездки в Нью-Йорк, которую мы не могли себе позволить в прошлом ноябре?

Улыбка медленно исчезала с лица Мейзера. Он встал, чтобы закрыть дверь, отделяющую их от общего офиса.

– Послушай, Джеки, – начал он, – ты просто не понимаешь. Бронсон один из тех, с кем я обедаю почти каждый день. Мы играли вместе, когда были детьми, мы вместе ходили в школу. Разве ты не видишь, что я именно тот человек, к которому бы он пришел, окажись он в беде. И именно поэтому я не смог отказаться.

Жаклин передернула плечами, как будто хотела отмахнуться от этих объяснений.

– Что ж, – решительно сказала она. – Я только знаю, что он не самый хороший малый. Он всегда подшофе, и если он решил не работать, то это его дело, но при чем здесь ты?

Они сидели по обе стороны стола, и каждый вел себя так, как будто разговаривал с неразумным младенцем. Каждое предложение они начинали со слова «Послушай!», а на лицах застыло выражение вынужденного терпения.

– Если ты не понимаешь, я не могу тебе это объяснить, – заключил Мейзер после пятнадцати минут обсуждения этого раздражающего его вопроса. – Такие обязательства имеют право на существование в мужской компании, и к ним нужно прислушиваться. Это намного сложнее, чем просто взять и отказать, особенно при моем роде занятий, когда так много зависит от расположения нужных людей.

Сказав это, Мейзер надел пальто. Он собирался поехать с ней домой на трамвае, чтобы пообедать. Они временно оказались без машины – старую продали, а новую купят весной. И сейчас трамвай оказался особенно некстати. Спор, возникший в офисе, мог быть забыт при прочих обстоятельствах, но то, что последовало, занесло в маленькую ранку гнойную инфекцию.

Они нашли места в начале вагона. Февраль близился к концу, и неистовое беспощадное солнце превращало жидкий уличный снежок в грязноватые веселые ручейки, которые звонко стекали в сточные канавы. Из-за этого в вагоне было мест больше обычного и никто не стоял. Вагоновожатый даже открыл окно, и золотистый весенний ветерок выдувал последние зимние пылинки из вагона.

Жаклин с удовольствием подумала, что муж, сидящий рядом с ней, симпатичнее и добрее прочих мужчин. Глупо было бы стараться изменить его. Возможно, Бронсон действительно вернет деньги, да и три сотни – это не целое состояние. Конечно, у него не было никакого права так делать, но что теперь…

Ее размышления прервали пассажиры, толкающиеся в проходе, и она изо всей силы захотела, чтобы они прикрывали рукой рот во время кашля. Остается только надеяться, что Джим уже скоро обзаведется новой машиной. Никогда не знаешь, какую заразу можно подхватить в этих трамваях.

Она повернулась к Джиму, чтобы обсудить этот вопрос, но в этот момент Джим поднялся, чтобы уступить свое место женщине, стоящей рядом с ним в проходе. Она, пробурчав что-то невнятное, уселась. Жаклин нахмурилась.

Женщине было около пятидесяти, и она была огромная. Только сев, она попыталась уместиться на свободной части сиденья, но уже через минуту начала ерзать, пытаясь отвоевать все больше и больше пространства для всех своих жировых складок, пока наконец этот процесс не перешел в злобное толкание. Когда вагон качало в ее строну, ей приходилось скользить по сиденью вместе с ним, но при другом повороте она умудрилась, прибегнув к хитроумным маневрам, хорошенечко укрепиться, и этот раунд остался за ней.

Жаклин посмотрела на мужа – он покачивался, держась за ремень, – и ее сердитый взгляд убедил его в том, что она совершенно не одобряет его поступка. Он беззвучно извинился и поспешно сосредоточил все внимание на пачке трамвайных билетов. Толстуха еще раз подвинулась в сторону Жаклин, сейчас она уже практически уселась к ней на колени. Затем она посмотрела на миссис Джеймс Мейзер заплывшими глазами, в которых было заметно неодобрение, и закашлялась ей прямо в лицо.

С приглушенным восклицанием Жаклин поднялась на ноги, с энергичным напором протиснулась мимо мясистых колен и, пунцовая от ярости, устремилась в заднюю часть вагона. Там она ухватилась за поручень, и к ней тут же присоединился муж, всем видом показывающий обеспокоенность.

Они не обменялись и словом и в молчании простояли следующие десять минут, а группа мужчин, сидящих впереди них, шелестела газетами, сосредоточенно уставившись на страничку с комиксами.

Они вышли из трамвая, и Жаклин наконец взорвалась.

– Ты остолоп! – яростно закричала она. – Ты не видел, какой ужасной женщине ты уступаешь место? Почему бы тебе для разнообразия не подумать обо мне вместо каждой встречной самовлюбленной толстухи?

– Откуда мне было знать…

Но Жаклин уже разозлилась на него как никогда, обычно на него никто никогда не злился.

– Ты не заметил, хоть кто-нибудь из этих мужчин уступил мне место? Неудивительно, что в понедельник ты слишком устал, чтобы прогуляться со мной. Ты, вероятно, уступил свое место кому-нибудь – какой-нибудь ужасной польской посудомойке, сильной как бык, которой и постоять несложно.

Они шли по слякоти, с остервенением проваливаясь в лужи. Смущенный и расстроенный, Мейзер не мог выдавить из себя ни оправданий, ни объяснений.

Жаклин осеклась на полуслове и повернулась к нему с лукавым блеском в глазах. Слова, которыми она закончила этот разговор, вероятно, были самыми неприятными из всех, ему сказанных.

– Твоя проблема, Джек, причина, по которой ты становишься такой легкой добычей, в том, что у тебя в голове бродят идеи студента-первогодка. Ты – профессиональный славный парень.

Происшествие и все неприятности, связанные с ним, были забыты. Легкий характер Мейзера помог сгладить все острые углы, не прошло и часа. Отголоски этой бури вспыхивали еще несколько дней, а потом постепенно ушли в темницу забвения. Я говорю «темница» потому, что забвение, к сожалению, никогда не бывает окончательным. Эту тему перевесил тот факт, что Жаклин, со своим обывательским духом и хладнокровием, вступила на долгий и напряженный путь вынашивания ребенка. Ее природные страхи и предрассудки стали еще сильнее. Был уже апрель, а машину они так и не купили. Мейзер обнаружил, что ему почти ничего не удается откладывать, а меньше чем через полгода у него на руках окажется полноценная семья. Это беспокоило его. Морщинки – маленькие, почти незаметные, не причиняющие беспокойства – впервые появились как тень вокруг его честных, доброжелательных глаз. Сейчас он засиживался надолго после наступления весенних сумерек и постоянно брал с собой работу. С новой машиной пришлось повременить.

Стоял апрельский полдень, и весь город вышел за покупками на Вашингтон-стрит. Жаклин медленно прохаживалась мимо магазинов, без лишних страхов или беспокойства размышляя о той форме, которую вынужденно принимала сейчас ее жизнь. Воздух пах сухой летней пылью, солнечные лучики весело отражались от зеркальных витрин, превращаясь в бензиновые радуги там, где на асфальте оставались следы от машин.

Жаклин остановилась. Меньше чем в шести футах от нее на краю тротуара был припаркован новенький сверкающий спортивный родстер. Около него стоя беседовали двое мужчин, и в тот момент, когда в одном из них она узнала молодого Бронсона, до нее долетел обрывок фразы:

– Ну, что скажешь? Получил его этим утром.

Жаклин резко развернулась и быстрым чеканным шагом отправилась в офис мужа. Коротко кивнув стенографистке, она прошла мимо нее в кабинет. Мейзер взглянул на нее с удивлением, вызванным внезапностью вторжения.

– Джим, – у нее перехватило дыхание, – Бронсон вернул тебе те три сотни?

– А что? Нет, – неуверенно ответил он. – Пока нет. Он был здесь на прошлой неделе и объяснил, что у него сейчас трудности.

В ее глазах засветилось мрачное торжество.

– Ой, правда? – резко сказала она. – Что ж, он только что купил новую спортивную машину, которая стоит, должно быть, около двадцати пяти тысяч долларов.

Он недоверчиво покачал головой.

– Я видела ее, – настаивала она. – Я слышала, как он сказал, что только что купил ее.

– Он сказал мне, что у него сейчас проблемы, – безнадежно повторил он. Жаклин громко выдохнула.

– Он использовал тебя. Он знал, что ты поможешь, и он использовал тебя. Неужели ты не видишь? Он хотел, чтобы ты купил ему машину, и ты купил. – Она горько рассмеялась. – Он наверняка надрывается от хохота, думая о том, как просто обвел тебя вокруг пальца.

– Нет-нет, – протестовал Мейзер с выражением шока на лице, – ты, должно быть, приняла за него другого.

– Мы ходим пешком, а он катается на наши денежки, – возбужденно прервала она его. – Ох, это сильно, это очень сильно. Посмотри, – в ее голосе зазвучали визгливые нотки, она пыталась сдержаться, но оттенок презрения все же проскочил. – Ты половину времени проводишь, делая вещи для людей, которым наплевать на то, что с тобой будет. Ты уступаешь место в трамвае всяким отбросам и приходишь домой вымотанный настолько, что даже пошевелиться не в силах. Ты присутствуешь на всех возможных заседаниях разных комитетов, что отнимает у тебя как минимум час в день, и не получаешь за это ни цента. Тебя в конце концов используют! Я просто не могу этого вынести. Я думала, что выходила замуж за мужчину, а не за Самаритянина, который хочет спасти весь мир.

Закончив свою обличительную речь, Жаклин покачнулась и обессиленно опустилась в кресло.

– Именно в это время, – сказала она дрогнувшим голосом, – ты мне нужен. Мне нужна твоя сила, твое здоровье и твои объятья. И если ты – если ты просто раздаешь это направо и налево, то мне достается так мало…

Он опустился перед ней на колени, мягко наклоняя ее измученную юную головку, пока она не достигла его плеча.

– Мне очень жаль, Жаклин, – робко сказал он. – Я буду вести себя аккуратнее. Я сам не понимал, что я делал.

– Ты мой самый главный человек в мире, – хриплым голосом пробормотала она. – Но я хочу тебя целиком для себя одной.

Он снова и снова гладил ее по волосам. Несколько минут они просто застыли в молчании, достигнув гармонии покоя и понимания. Затем Жаклин неохотно подняла голову, потревоженная голосом мисс Кланси, который доносился от двери.

– Ой, я прошу прощения.

– В чем дело?

– Здесь посыльный с какими-то коробками. Посылка с наложенным платежом.

Мейзер встал и последовал за мисс Кламси в приемную.

– Пятьдесят долларов.

Он поискал в бумажнике, но сообразил, что сегодня утром не зашел в банк.

– Одну минуту, – рассеянно сказал он. Все его мысли были о Жаклин, Жаклин, которая выглядела такой потерянной, ожидая его в соседней комнате. Мейзер прошел по коридору и открыл дверь конторы «Клейтон и Дрейк, брокеры», прошел через низкий проем и направился к мужчине, сидевшему за столом.

– Доброе утро, Фред, – сказал Мейзер.

Дрейк, коротышка тридцати лет с пенсне и лысиной, поднялся ему навстречу и протянул руку.

– Доброе утро, Джим. Чем могу помочь?

– Знаешь, у меня в офисе мальчишка – посыльный, а у меня нет ни цента. Ты не одолжишь мне пятьдесят долларов до вечера?

Дрейк пристально посмотрел на Мейзера. Затем медленно покачал головой – не вверх и вниз, а справа налево.

– Извини, Джим, – чопорно ответил он. – У меня есть правило никому никогда не одалживать денег ни при каких условиях. Я видел, как это разбило много дружеских отношений.

Мейзер вышел из оцепенения, и короткое междометие выразило всю глубину его шока. Затем автоматически включилась его природная деликатность, придя ему на помощь в поиске подходящих слов, хотя его мозг внезапно онемел. Его первым порывом было смягчить для Дрейка этот отказ.

– Ох, я понял. – Он покивал головой, как будто в полном согласии, как будто он и сам подумывал над таким правилом. – Я понимаю, что ты чувствуешь. Ну что ж – я просто… я не могу позволить тебе нарушить это правило. Наверное, это хорошая идея.

Они поговорили еще немного. Дрейк с легкостью объяснил свою позицию, эту роль он явно исполнял не в первый раз. Он наградил Мейзера изысканной и абсолютно искренней улыбкой.

Мейзер вежливо удалился, оставив Дрейка с ощущением, что от него только что ушел самый тактичный человек в городе. Но когда он вошел в свой кабинет и увидел жену, грустно глядящую в окно, он решительно сжал руки и на его лице появилось несвойственное ему выражение.

– Хорошо, Джеки, – медленно произнес он. – Полагаю, ты была права насчет многих вещей, а я чертовски заблуждался.

На протяжении следующих трех месяцев Мейзер мысленно возвращался назад на многие годы. У него была необычно счастливая жизнь. Все эти трения между людьми, между человеком и обществом, которые закаляют многих из нас и превращают в суровых и циничных, побитых жизнью зануд, в его жизни были почти незаметны. Ему никогда не приходило в голову, что у того иммунитета была своя цена, но теперь он видел здесь и там, что постоянно уступал дорогу, дабы избежать враждебности, спора или даже просто вопросов.