Читаем Лазарь и Иисус онлайн бесплатно

Все обитавшие в Вифании[1] знали Лазаря, ибо безобидный этот юноша бродил по городу даже тогда, когда солнце изливало на плоские кровли убийственный зной, а тени пальм медленно, как солнечные часы, описывали полукруг на покрытой пылью земле.

Прежде чем завидеть, как он бредет по узким извилистым улочкам, жители города слышали гулкий топот его деревянных сандалий. В выцветшем голубом хитоне, с медно-красными в мелких завитках волосами и такой же медно-красной реденькой бородкой, Лазарь шел без определенной цели, держась тенистых местечек возле домов, и серые его глаза своим стеклянным блеском напоминали глаза эпилептика. Этот холодный блеск, противоречивший неизменной улыбке, разлитой по его лицу, нагонял страх на тех, кто заглядывал ему в глаза, и часто отталкивал от него жителей Вифании, хотя они любили Лазаря, как любят человека беззлобного, слабого разумом и несчастного. Никто не называл его помешанным, все видели в нем двадцатипятилетнего младенца, существо мечтательное, беспомощное и никчемное, нахлебника своих сестер, добывавших себе пропитание тканьем поясов, хитонов и плащаниц.

Гончары, чьи мастерские распространяли вокруг запах сырой глины, шорники, мелкие торговцы — разносчики, обессиленные зноем, продавцы фиников и те, что продавали возле синагоги благовония, воробьев и голубей, — когда Лазарь проходил мимо, обращали к нему благодушные слова, жены их улыбались ему смущенно и озабоченно, угадывая в нем нечто, чему не сыщешь названия; ребятишки же смеялись над ним, однако никогда не швыряли в него каменьями и, сами того не сознавая, любили его.

— Что прячешь под одеждой? — кричали они ему вслед.

— Хлеб и закваску для бедных, — хриплым своим голосом отвечал Лазарь, придерживая под хитоном каравай.

— А правда, что Марфа колотит тебя? — спрашивал какой-нибудь озорник.

— Она хорошая, добрая, — не оборачиваясь, отвечал Лазарь, и все знали, что он несет хлеб детям Саломии, вдовы погибшего в пустыне погонщика верблюдов, чей дом стоял на окраине города.

Сквозь низкую дверь входил Лазарь в полутемное жилище, где слышалось блеянье козы, и, ступая по полу из перемешанной с верблюжьим навозом глины, опускал хлеб на большой камень, заменявший здесь стол. Затем наблюдал с веселой улыбкой, как трое сироток с жадностью едят, пыхтя и отгоняя от себя козу. Тощая сердитая вдова молча вперяла в Лазаря пылающие огромные глаза.

Лазарь уходил, но она знала, что он кружит у колодца в ожидании, пока спустится вечерняя прохлада и вытянутся тени и станет помогать женщинам и девушкам доставать воду с глубокого дна. И она дивилась тому, как терпеливо сносит он нещадный зной. Потом Лазарь ложился под смоковницами на опушке рощи, обращал взгляд к звездам и слушал стрекот больших белых кузнечиков. Опершись на локти, он смотрел то в небо, то на голую невысокую гору, сливающуюся с горизонтом и тающую в ночной мгле подобно тому, как тает порой неуловимая мысль в человеческой памяти.

Если бы кто-нибудь видел в эти мгновения его лицо, то заметил бы, что оно озарено счастьем, словно бездонные небеса изливали на него благодать, от которой душа ликовала, а сердце полнилось радостью. Некто нашептывал ему оттуда смутные обещания, и Лазарь улыбался ему, не задумываясь над тем, кто он. В эти сладостные минуты все его тело, как от щекотки, содрогалось от беззвучного смеха, а пальцы шарили по хитону там, где стучало возрадовавшееся сердце. Но не только по вечерам, хотя чаще всего именно по вечерам, сносился Лазарь с этой благодатной силой, а затем, воспрянувший духом и благорасположенный, готов был смеяться и даже плясать на грязных улицах Вифании.

— Опять нажевался маку в долине. Надобно известить его сестер, не то опиум умертвит и без того слабый его разум! — толковали жители города и укоризненно качали головами, убежденные, что бедняга пристрастился к зрелому маку. Однако, когда сестры спрашивали его, верно ли это, Лазарь отрицал.

— Мак? — говорил он, улыбаясь своей младенческой улыбкой. — Для чего мне жевать его? Я и не ведаю даже, какой он на вкус.

— Отчего же ты так весел? — допытывалась Марфа; она вела дом, и ей, как старшей, все подчинялись.

— О, совсем от другого! Это оно дарит мне радость.

— А что это такое?

— Оно большое и веселое, очень веселое. Я знаю, что это, но не могу выразить словами.

— Оставь его! Он сам не знает, что говорит, — примирительно говорила Мария.

Много раз, когда они садились ужинать и зажигали глиняный светильник, сестры испуганно взглядывали друг на друга: свет отражался в глазах Лазаря холодным блеском, они казались незрячими. Радужной оболочки видно не было, и сквозь отливающий жемчугом холод проглядывало что-то потустороннее. В такие минуты сестрам казалось, что рядом не единокровный брат их, а призрак — опасный и чужой их дому. С тайным ужасом глядели они на его медно-красные волосы, редкую бородку, худое улыбающееся лицо с острым подбородком и выступающими вперед скулами, — лицо слабоумного, на котором дрожали отблески свечей, и им виделся в Лазаре дух, о коем они ничего не ведали.

Однажды, когда над Вифанией светила полная луна и кузнечики старательно убаюкивали светлую ночь, а шакалы жалобно рыдали на добела залитых светом холмах, Мария увидела, что Лазарь прошел мимо ее кровати и направился на улицу. Она застала его на пороге, он сидел и напевал себе под нос псалом, слышанный им в синагоге.

— Ты что делаешь тут? Увидят соседи — подумают, что мы выгнали тебя из дому, — сердито проговорила она.

— О, пускай… оно не дает мне уснуть.

— А что оно? Ты всегда говоришь о нем, точно это сон.

— Что оно? Оно везде, — отвечал он, приложив руку к груди. — И мне странно, что вы не знаете о нем.

— Ты говоришь об Иегове?

— Не знаю. Возможно…

— Завтра сведу тебя к раввину, пусть прочтет над тобой молитву. В тебя вселился злой дух, из-за него ты не слушаешь наших советов, будто оглох и ослеп! — И она потянула брата за рукав, заставляя подняться.

— Оставь меня, Мария! — кротко произнес Лазарь. — Если б ты знала, что я делаю, ты очень бы удивилась и не трогала бы меня.

Мария отпустила рукав. Она жалела брата и не раз размышляла над его чудачествами. «Возможно, — думала она, — он знает и чувствует нечто неведомое нам. Живет, погруженный глубоко в себя, и не меняется в отличие от нас, меняющихся чуть ли не день ото дня, отступающих перед слышанным и виденным, перед чужими суждениями, уговорами, да и голосом собственного сердца, потому что не смеем выказать несогласие, дабы не рассердить соседей или торговцев, что покупают наше тканье». И поскольку была Мария щедра, милосердна и боголюбива и сердце ее было чутко к откровениям, то взирала она на брата не только со страхом и недоверием, но и с зыбкой верой, что есть в нем некая святость.

Она решила остаться, понаблюдать за ним и вскоре увидела, как он вдруг откинул голову к освещенной луною стене и смежил веки. Мария испугалась, хотела разбудить сестру, но тут Лазарь вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна.

— Тебе стало худо? — умеряя голос, воскликнула она в испуге.

Лицо Лазаря было обрамлено нежным сиянием, волосы и борода казались черными с медным отливом и словно парили в воздухе отдельно от лица, губы зашевелились прежде, чем он произнес вслух первые слова.

— Идет, — тихо проговорил он, словно самому себе. — Он приближается, и вкруг него толпятся многие… Но я не хочу его, не хочу!..

— Что ты сказал? Ты бредишь, Лазарь! О, не пугай меня, пойдем в дом! — Она схватила его за руку, которой он прикрыл глаза, и принудила подняться.

Лазарь последовал за ней, и Мария подивилась тому, что на сей раз он не проявил обычного своего ребячьего упрямства. Она заметила, что его бьет дрожь, а вернувшись в свою комнату, услыхала, что он говорит что-то. «Быть может, на него нисходят откровения. Он обладает даром ясновидца, потому что иной раз угадывает заранее, кто из торговцев обманет нас», — подумала она, засыпая.

Два дня спустя достиг Вифании слух, что появился в Иерусалиме новый пророк по имени Иисус и он вершит чудеса — исцеляет слепых, изгоняет бесов; хромые бросают костыли, а прокаженные очищаются от струпьев.

Проповедует он в притворе Соломоновом, и одни иудеи говорят, что в него вселился бес и посредством него терзает он души человеческие, а другие готовы верить, что он мессия, и потому в народе волнение. Бедные, обремененные и все те в Вифании, в ком таились недуги и пороки, исполнились надежды и страха, а фарисеи, саддукеи,[2] богатые торговцы и раввин утверждали, что он — назарянин, сын некоего Иосифа из Назарета, что лжепророк он и следует побить его каменьями.

Услыхав об идущих в городе толках, Мария рассказала сестре о видении Лазаря. Обе пришли в смущение, не знали, кому и верить. Увещевали они Лазаря не ходить по городу, никому не говорить о своем видении. Но он был неспокоен, ему не сиделось дома: по-прежнему отправлялся на торжище, относил хлеб вдове, доставал из колодца воду, но теперь уже прислушивался к тому, о чем толкуют люди. Улыбка исчезла с его лица, уступив место тревоге.

Когда подошла пасха и иудеи вернулись из Иерусалима, куда ходили, чтоб очиститься, Иисус пришел со своими учениками в Вифанию и остановился в доме Симона-прокаженного. Город взволновался, к дому прокаженного сошлась толпа.

Тогда Мария, не в силах больше сидеть за ткацким станом, охваченная неудержимым желанием узреть Иисуса и поведать ему о видении Лазаря, вышла из дому, не сказавшись, куда идет, пробралась сквозь толпу и проникла в полутемное помещение, где бывший торговец коврами хранил свои товары. Там стоял накрытый к трапезе стол. Мария увидела нового пророка прежде, чем глаза се различили его учеников и хозяина дома, ибо Иисус источал свет, подобно тому как светится в темноте алмаз.

Мария бросилась к нему и преклонила колена у его ног, подчиняясь будто не своей, а чьей-то чужой воле.

— Равви, мой брат предрек, что ты придешь в наш город! Он увидел тебя в полнолуние, стоя на пороге нашего дома, видел таким, каким я сейчас вижу тебя. Равви, он дома и очень испуган, сам не ведая чем. Пойдем, пусть он увидит тебя и обретет покой. — Когда Мария произносила эти слова, ей чудилось, что все вокруг сливается в серую мглу и в помещении никого, только она и Иисус в розовой хламиде, сидящий за трапезой в центре стола.

— Ступай, Мария, и скажи Лазарю, что не должно ему страшиться того, что открылось ему, хоть и не ведает он, что это. Я приду к вам, когда наступит срок, — молвил Иисус, и всепроникающий его голос влил в сердце Марии любовь и веру.

Потрясенная тем, что Иисус знает ее имя и имя брата, она поднялась, увидала лучезарную улыбку Иисуса и кинулась к двери, чтоб унести и навечно сохранить в душе его образ. Она мчалась по улицам, точно вор, уносящий похищенное сокровище, ничего не видя и не слыша вокруг. Вбежала в дом и с восторгом пересказала Марфе, что она видела и что изрек Иисус.

— Ах, какой беды ты чуть было не натворила! — воскликнула Марфа. — Хорошо, что он не принял твоего приглашения! Чем бы мы угостили его, когда в доме нет даже голубя? Не лучше ли отвести Лазаря к нему, чтобы он исцелил его и успокоил?

Заслышав, что сестры вознамерились отвести его к Иисусу, Лазарь лег на сотканные ими плащаницы, укрылся с головой, как это делают испуганные дети, и стал похож на покойника, ожидающего, когда музыканты проводят его на кладбище. Тщетно убеждала его Мария встать, допытывалась, чего он страшится, и описывала, сколь добр Иисус.

— Ты же сам в полнолуние видел его, отчего ж страшишься теперь? Если в тебя вселился злой дух, он изгонит его и ты станешь разумным, как все, — говорила она брату.

— Не хочу я идти к нему! Боюсь, что он совершит что-нибудь со мною. А я хочу жить тем, чем жил. О, как хорошо было мне прежде!

И как ни увещевала она Лазаря, он отвечал все теми же бессвязными речами.

Под вечер Иисус покинул Вифанию, потому что иудеи, подстрекаемые раввином, замыслили убить его. В городе стали известны слова первосвященника Каиафы: «Если оставим его живым, то все уверуют в него, придут римляне и разорят страну нашу и народ». Так сказал он, не растолковав, откуда эта опасность, но Каиафа знал, что народ взбунтуется, ибо любая новая вера опасна для первосвященников и каждый, кто отведал вина в Кане Галилейской[3] и поверил в Христа, не убоится смерти. А когда исчезает страх перед смертью, исчезает страх перед властителями…

В тот день Лазарь захворал. Мария застала его в жару. Из потрескавшихся побелевших уст вырывались только слова: «Не хочу, не хочу…» Ночью он испустил дух.

В ту самую ночь Иисус пребывал подле реки Иордан, где некогда совершал Иоанн Креститель обряд крещения, и на другой день там нашли его родные Марии и Марфы, посланные известить о том, что Лазарь опасно болен. Сестры считали причиной болезни приход Иисуса в Вифанию и надеялись, что он исцелит их брата. Иисус, однако, не двинулся тотчас в путь, а оставался на месте еще два дня. На третий он сказал ученикам, что возвращается в Вифанию.

Фома, по прозвищу Близнец, потому что имел брата — близнеца, сказал:

— Учитель, разве забыл ты, что они вознамерились убить тебя? Зачем настаиваешь, чтобы вернулись мы в Вифанию?

— Лазарь, доводящийся нам братом, уснул, и я иду разбудить его.

— Коли уснул, то сам и проснется, — возразил на это Фома. — Говоришь, что он брат нам, хотя ни разу не видел его и не говорил с ним. А я узнал, что он слабоумный.

— Так говорят те, кто не знает человека. Младенец и взрослый живут в нем совместно до глубокой старости, и дух его — в младенце, коему ведомо царствие небесное…

Когда посланцы вернулись и сообщили Марфе и Марии, что Иисус будет ожидать их за городом возле пещеры, в которой погребен Лазарь, в доме было много гостей, собравшихся на третины. Мария поспешно отправилась навстречу Иисусу, а увидав, что уходит и Марфа, все пошли за сестрами, полагая, что они идут поплакать над гробом брата.

Мария первая пришла к тому месту, где Иисус ожидал со своими учениками, а было то место сокрыто лимоновой рощей и кустарником, и она пала ему в ноги и поцеловала край его хитона.

— Господи, — произнесла она, — если бы ты пришел к нам тогда, не умер бы брат мой.