Читаем Лавров онлайн бесплатно

1866 год. 16 апреля. Суббота. Цензор Александр Васильевич Никитенко записывает в дневнике: «Вот, говорят, и Петр Лаврыч Лавров взят… Я этого и ожидал. Это слишком ярый коновод нигилистов и пропагандист всяких эмансипаций».

Давний недоброжелатель Лаврова (по каким-то не вполне ясным причинам Никитенко прямо-таки терпеть его не мог) забегал вперед: Петр Лаврович еще на свободе. Но действительно, в эти дни в Санк-Петербурге происходят повальные обыски и аресты.

4 апреля случилось событие, которое потрясло всю Россию: бывший студент Дмитрий Каракозов совершил у ворот Летнего сада покушение на Александра II. В подпольном кружке «ишутинцев», участником которого был Каракозов, не раз велись разговоры о том, что для достижения цели освобождения народа «все средства дозволительны» и надо смелее «употреблять самые энергичные меры», вплоть до террора и «систематических цареубийств». Каракозов и взял на себя инициативу перехода от революционных слов к практическому делу.

Покушение не удалось — случайность спасла императора. Как сообщалось на следующее утро в газетах, «провидение бодрствовало над драгоценною жизнью».

Выстрел 4 апреля, символизировавший неприятие демократической молодежью всей деятельности царя-«освободителя», не был, однако, понят народом. В «низших классах» поговаривали, что Каракозов — это агент дворянской партии, подосланный отомстить Александру II за уничтожение крепостного права. И пусть версия о том, что крестьянин Комиссаров помешал злоумышленнику попасть в царя, являлась всего-навсего одним из мифов, — совсем не мифичны слова Каракозова, обращенные к схватившим его… нет, не жандармам, а к таким же, как Комиссаров, людям из толпы: «Дурачье! Ведь я для вас же, а вы не понимаете!..»

Каковы бы ни были намерения Каракозова, объективно его выстрел сыграл отрицательную роль. «Месть не удалась, — писал Герцен, — но предлог был дан и схвачен с дикой радостью, реакция была оправдана…»

Предлог был схвачен… Председатель тотчас же созданной Верховной следственной комиссии семидесятилетний граф Михаил Николаевич Муравьев направил все усилия к тому, чтобы, как он выразился, «принять меры для окончательного подавления противоправительственного направления». «Я стар, но или лягу костьми своими, или дойду до самого корня зла», — говаривал Муравьев. Последовали многочисленные обыски у лиц «сомнительной благонадежности». Члены следственной комиссии работали до изнеможения — с 10 утра до 3–4 ночи. Чуть ли не поголовно арестовывались члены разлого рода просветительских кружков, издательских артелей, организаторы и участники бесплатных школ… Начался белый террор.

Именно так — «Белый террор» — называлась статья, помещенная в герценовском «Колоколе»: «Ночью, с восьмого на девятое апреля, начинается период поголовного хватания… Брали всех и каждого, кто только был оговорен, чье имя было произнесено на допросе кем-нибудь из взятых или находилось в захваченной переписке. Брали чиновников и офицеров, учителей и учеников, студентов и юнкеров; брали женщин и девочек, нянюшек и мамушек, мировых посредников и мужиков, князей и мещан; допрашивали детей и дворников, прислугу и хозяев; брали в Москве, брали в Петербурге, брали в уездных городах, в отдаленных губерниях…»

По мемуарному свидетельству другого очевидца, журналиста, сотрудника «Современника» Григория Захаровича Елисеева, «каждый день и всегда почти утром приносили известие: сегодня ночью взяли такого-то и такого-то литератора, на другое утро опять взяли таких-то и таких-то и т. д.».

Брали действительно по ночам. Самое же страшное — в этом «и т. д.».

Пришла наконец очередь и Петра Лаврова. Вечером 25-го, в 10 часов. Брали его подполковник Черевин (правая рука Муравьева), майор Бабушкин и адъютант шефа жандармов штабс-ротмистр Бибиков. Из собственного дома на Фурштадтской улице препроводили в III отделение.

Из записок П. А. Черевипа: «Часов в 11 вечера (речь идет о 24 апреля. — Авт.) меня граф Муравьев послал к военному министру (им был тогда Д. А. Милютин. — Авт.) предупредить его о мере, которую положил он принять касательно Лаврова… В разговоре между прочим Милютин сказал мне: «Представьте себе, что не далее, как сегодня, у меня за обедом была речь о том, что удивительно, что Лавров не попался, и что странно, что граф Муравьев его не арестовывает. Да, — это человек известной неблагонадежности».

При обыске у Лаврова жандармы обнаружили громадное число книг, множество рукописей. Для их рассмотрения потребовалось приглашение специалистов по этой части — профессиональных цензоров. Министр внутренних дел Петр Александрович Валуев по сему случаю заметил не без удовольствия: «Слава богу, что этого господина взяли, — он мне, к сожалению, слишком известен…»

Поводом к аресту Лаврова послужило его участие в неразрешенной правительством «Издательской артели», в которую он незадолго перед этим вступил. В артели состояли также врач, ординатор 2-го военного сухопутного госпиталя Александр Александрович Кобылин, у которого Каракозов жил в Петербурге, и подполковник Александр Дмитриевич Путята, указанный Каракозовым как влиятельный член «конституционной партии».

Как выяснилось на следствии, Лавров к акту 4 апреля был совершенно непричастен. Тем не менее всесильный Муравьев не только не выпустил его, но получил «высочайшее соизволение» на предание Лаврова военному суду — «по обвинению в преступном образе мыслей».

Восемь месяцев просидел Лавров в петербургском ордонансгаузе — так по привычке продолжали называть комендантское управление. Уже повешен на Смоленском поле Каракозов. Уже «лег костьми своими» и сам Муравьев-вешатель. А процесс Лаврова все не кончался, несмотря на прямое указание военного министра покончить дело скорейшим образом.

Наконец… 20 февраля 1867 года: «По отзыву Санкт-Петербургского обер-полицмейстера, состоящий по полевой пешей артиллерии, ныне уже уволенный от службы, полковник Лавров, в исполнение Высочайшей конфирмации, отправлен 16-го сего февраля в два часа пополудни, с жандармами, на жительство в Вологодскую губернию».

Этот документ — последний, 506-й лист в «Деле» Лаврова, хранящемся теперь в Центральном государственном военно-историческом архиве СССР. Толстый том — своеобразное, конечно же, весьма неполное, а в ряде случаев искаженное отражение жизни Лаврова. От рождения до начала 1867 года.

Потом были три года ссылки, бегство за границу…

«1866-го года июня 29 и 30 и июля 12 дня, в Высочайше учрежденной в С.-Петербурге под председательством графа М. Н. Муравьева Следственной Комиссии, полковник Лавров на предложенные ему вопросы показал:

Как ваше имя, отчество, фамилия, сколько имеете от роду лет, какого вы вероисповедания?..

Петр Лаврович Лавров, 43 лет от роду, православного вероисповедания… происхожу из потомственных дворян Псковской губернии, где и родился в селе Мелехове Великолуцкого уезда. Первоначальное воспитание получил дома…»

О детстве и юношеских годах Петра Лаврова известно нам мало.

Впрочем, весьма немногими достоверными сведениями располагаем мы и о некоторых других этапах его жизни, несмотря на то, что биография Лаврова уже давно привлекала к себе внимание — и современников его, и потомков. Так, известно, что 12 февраля 1900 года «Комитет памяти П. Л. Лаврова» решил составить жизнеописание только что умершего революционера. Этот замысел, однако, осуществлен не был: не удалось собрать нужных материалов. С тех пор прошло восемьдесят лет. Появилось множество публикаций, посвященных Лаврову. Но биография его пока не написана; и теперь еще недостает материалов, которые раскрывали бы личную жизнь Петра Лавровича.

А может быть, это и не случайно… Ведь жизнь Лаврова — это прежде всего жизнь мыслителя, ученого, теоретика. Неустанное идейное творчество поглощало все его силы, именно оно — стержень жизни нашего героя. И пусть не посетуют на нас читатели: при описании жизни Лаврова мы не можем не уделять большого места рассказу о его произведениях, их роли в развитии русской общественной мысли. Без этого просто невозможно понять биографию Лаврова, ибо и сам он считал занятия теорией главным в своей жизни.

Но вернемся к годам его детства и юности. О них мы знаем главным образом со слов тех, кому он сам об этом рассказывал, да еще из двух толстых тетрадей — его дневника 1840—45 годов, сохранившегося в его архиве.

Родился он 2 (14) июня 1823 года в поместье своего отца, на Псковщине. Лавровы известны на Руси с начала XV века. «Я принадлежу к древней дворянской Русской фамилии, которая считает свои дворянские права с одного из Василиев Московских, и так я имею полное право гордиться древностью своего рода, тем более, что прежде чем быть Русскими дворянами, многие из моих предков были женаты на дочерях польских и литовских воевод и должны были, значит, сами быть довольно знатного рода, притом я в моем гербе имею золотую подкову с серебряным крестом на голубом поле…» — не без гордости записал в своем дневнике семнадцатилетний Лавров.

Особо заметных следов предки Петра Лавровича в русской истории, однако, не оставили. Семейной традицией была верная служба царскому престолу и отечеству. Прадеда, от которого и шло родовое имение, судьба высоко подняла — он служил адъютантом графа Апраксина, одного из сподвижников Петра I. Воевали и другие великолукские Лавровы. Некоторые из них — а у деда Петра Лавровича детей «мужеска и женска пола» было 22 человека — вели войну преимущественно с «врагами внутренними», соседями. В «Заметках о великолуцком уезде», опубликованных в 1857 году историком М. И. Семевским, рассказывалось о страшнейшей драке помещика секунд-майора Лаврова с помещиком Саваскеевым. Очень лют был тот Лавров, буквально военные набеги совершавший на имения земляков-соседей.

Отец Лаврова, Лавр Степанович, верный традициям рода, и в армии служил (вышел в отставку полковником, а прежде в кампании против Наполеона участвовал), и дома командовал. Самодур не самодур, но вольнодумства не терпел, порядок любил во всем, строг был до чрезвычайности, считая себя самодержцем в имении, отцом-командиром. Не желал расставаться со старшей дочерью — и всем сватавшимся от ворот поворот давал; так и умерла она старой девой. Опека его над всеми домашними была полной и всесторонней. Уже в старости Петр Лаврович рассказывал одному из близких ему людей, Николаю Русанову, о том, как Лавр Степанович лечил своих подчиненных по весьма своеобразно понятой им методе модного в то время немецкого доктора Христофа-Вильгельма Гуфелайда. Главным в этой методе Лавр Степанович считал принятие лекарств «эвакуирующего характера». А средства эти были — и для приема каждый день, и для принятия еженедельного, и ежемесячные, и такие, наконец, которые подлежали введению в организм один раз в году. «Можете представить себе настроение домочадцев, челяди и дворовых, — писал Русанов (а Петр Лаврович свои впечатления от того «настроения» на всю жизнь сохранил), — когда загоралась заря того великого дня очищения, в которой течение светил небесных определяло совпадение этих различных сроков, и «эвакуирующие» средства предлагались в четверояком виде…»

Не склонный к религиозной набожности, Лавр Степанович тем не менее долгом своим считал строго придерживаться обычаев православия. Священники приглашались в дом во всех подобающих случаях (правда, угощались отдельно от барской семьи), а в сельской церкви по приказу хозяина был построен новый притвор, изукрашенный иконами святых, имена которых были даны домочадцам.

Внутренний мир Лавра Степановича не был лишен и некоторых устремлений к просвещенности. В доме — множество хороших картин и скульптур, богатейшая библиотека, а в пей, среди прочего — французские вольнодумцы XVIII века, Вольтер, Энциклопедия Дидро и д’Аламбера. Литературные новинки из-за границы выписывались. Детей сызмальства приохочивали к чтению. Детей же было трое — два сына, Михаил и Петр, и дочь Екатерина.

Петр — младшенький. В 1824 году при проезде в южную Россию имение Лавровых посетил император Александр (ничего удивительного: Лавр Степанович был личным другом всемогущего Аракчеева) и, как гласит семейное предание, приласкал годовалого малыша (знал бы царь, кто из него вырастет!). Осчастливленный отец в честь этого приснопамятного события воздвиг в саду колонну с чугунным бюстом обожаемого монарха, вскоре приказавшего долго жить…

Очень рано — лет в пять-шесть — Петр выучился читать, по-русски и по-французски одновременно. Книги стали главной его отрадой и страстью. На всю жизнь.

Крутой нрав отца отталкивал от него чувствительного мальчика. Брату и сестре с Петром было неинтересно: Катя старше его на одиннадцать лет, Михаил — на шесть. Только у матери и находил Петруша ласку, понимание и слова утешения.

Елизавета Карловна (урожденная Гандвиг) происходила из обрусевшего шведского рода; отец ее служил по горному ведомству, управлял одним из металлоделательных заводов в Сибири. Женщина образованная и добрая, Елизавета Карловна учила мальчика немецкому языку, да и вообще скрашивала сколько могла довольно однообразное, без игр и потех, существование своего меньшого. Но много ли могла она?! Разве что природной мягкости характера потрафить…

Так и рос, воспитываемый как девочка, рыжеволосый и чуть картавящий барчонок: беспрекословное послушание, одиночество (из сада — никуда!) — и книги, книги, книги. Тут его вкус во многом направлял приглашенный в дом учитель французского и немецкого Берже — давал заучивать наизусть Шиллера, Гюго, Вольтера… На всю жизнь запомнил Петр шиллеровскую «Песнь о колоколе»…

Исполнилось Петру четырнадцать — и отвез его отец в петербургское Артиллерийское училище: отставной полковник артиллерии желал продолжения семейной традиции.