Читаем Лавина онлайн бесплатно

…вросши плечом, ногами в скалу, Сергей Невраев зачарованно смотрел на лавинный вал, налетавший сверху, на венчающий его радужный, с каждым мгновением вздымающийся выше, шире, пышнее ореол, смотрел на кинувшуюся было назад по снежнику фигурку Жоры Бардошина и, как неукротимо несущийся вал, взбрасывая, словно играя, буруны снега, настиг Жору. Мстительное удовлетворение на мгновение захватило Сергея. «Есть, есть на свете справедливость! Вот она! Совершается…»

Сильный рывок веревки, соединявшей с Жорой, едва не сдернул его со скалы. Откинувшись назад, упираясь ногами в спасительную каменную твердь, Сергей стравливал веревку. Непомерной тяжести потяг — стравливал, подтормаживая и сжигая веревкой спину; сдерживал, весь отдавшись этому противоборству, в котором, не отдавая себе отчета почему, не мог уступить; и услышал сквозь рев ослепляющего, останавливающего дыхание снега откуда-то, очень, казалось, издалека: «Веревку… Отстегни. Карабин! Открой карабин… Сорвет!..» Не сразу признал в визгливых, истошных криках, словно с запущенного на высокой скорости магнитофона, голос Воронова:

— Веревку!.. Отстегни вере-о-овку-у!.. Ка-ра-би-ин… откро-о-ой!

Сознание не приняло спасительных команд. С еще большим, отметающим любые здравые доводы страстным упорством удерживал Сергей Невраев захваченного лавиной Жору. Белый непроглядный вихрь, буря, ураган со всех сторон… И неодолимой силы потяг веревки. Напрягся каждым мускулом, всякой жилкой, нервом; ничего нет — ни удушающего снега вокруг, ни ужаса перед уносящимися последними метрами веревки, ничего, кроме остервенелого сопротивления, в котором слились его гордость, его тоска по любви, ревность и теперь еще — невозможность, немыслимость бросить этого человека на произвол лавины…

Давно пытался я найти отгадку или, скажем иначе, понять, разобраться в природе того, что мы в простоте душевной именуем легко и привычно «самопожертвование», «мужество». И вот эта история. Знал и прежде некоторых ее участников, встречался в горах на Кавказе, в Москве. Потом сдружился с одним из них, самым юным, — критерии возраста, тем более юности, весьма условны, пусть останется это слово — юный. Замечу кстати, не сразу возникло между нами то, что с удовлетворением и надеждой называю: дружба. Поначалу как раз с ним, с Пашей Кокарекиным, никак не ладились отношения, может быть, еще и оттого, что недоверие и упорное молчание были ответом на не всегда ловкие мои вопросы. И немудрено…

Был отработан первый вариант рукописи, достаточно близкий по внешнему рисунку к тому, что известно о случившемся. Но внутренний нравственный кризис и его одоление — не это ли все-таки главное? У литературы есть определенные преимущества перед любым, пусть самым доскональным расследованием: возможность проникнуть в характеры, обрисовать, понять и изобразить внутренние, причинные связи. Факты — штука упрямая, давно известно, так не лучше ли, не поучительнее ли увидеть их не старательно выстроенными по ранжиру, но в сложной и противоречивой действительности, истоки которой многое в состоянии прояснить, более того — подсказать.

И снова «вечные» вопросы: что значит совесть, где начинается предательство и откуда все-таки доброта? Или тут другое, куда более сложное, так что незачем, упрощая, рядить в белые одежды милосердия? И это-то другое и заставляет перешагнуть через собственную беду, и ненависть, и боль?

Да, в который раз с согревающим душу удовлетворением приходится признать, да, честь, благородство, самопожертвование живы; с новой властной силой раскрываются они в хитроумных и не всегда явных столкновениях, которыми изобилует жизнь, хотя и не обязательно побеждают. Но след их, куда бы потом ни повлекли события, глубок и благотворен.

Впрочем, не довольно ли предвосхищать дальнейшее?

Ущелье темно и молчаливо. Поток, укрытый туманом, успокоенный ночью, глухо ворчит, пробираясь между камней. На высоком обрывистом берегу сереют палатки да два-три домика угадываются среди деревьев. Дальше все тонет в лесной кромешной тьме. Людей не видно, люди спят.

Неширокий просвет неба сплошь усыпан звездами. Тихо сияют они над землей, далекие, безразлично покойные. Горы подняли в фиолетовую бездну свои остроконечные вершины. Туманно светящийся шар луны с четко вырезанным слева золотым серпиком коснулся одной из вершин и медленно скрывается за нею. Звезды, кажется, наклоняются ниже, шепчут о чем-то… Окованные холодом вершины мерцают в ответ зеленоватым призрачным светом.

Дежурный распахнул палатку. Луч карманного фонарика скользнул по раздутым от поклажи рюкзакам, спинкам кроватей, мотку оранжевой альпинистской веревки на табурете, заиграл на лезвиях ледорубов. Дежурный включил лампочку на коньке палатки.

— Как погода? — Сергей Невраев разлепил склеенные сном веки, подержал открытыми, не давая себе уснуть снова. Начал одеваться.

— Вставай, вставай, нечего разлеживаться! — Дежурный воевал с Пашей Кокарекиным.

— Погоди, сейчас… — И с головой юркнул под одеяло. Предутренний сон сладок, так не хочется расставаться с теплом постели.

Дежурный свои обязанности исполнял всерьез. Не новичок в горах и не так чтобы совершенный керосинщик, как по старинке называют тех, кому одна забота — приятно время провести. Вынашивает в сладких грезах некие чрезвычайные штурмы и небывалые траверсы. Только где физию успел сжечь, третьего дня приехал, а разволдырявился, будто в горных высях на каком-нибудь распрекрасном снежном плато пол-отпуска на лыжах провертухался. «Может, на Черном море?» — переводил ближе к делу смекалистый Паша — и прямо в точку. Одесское солнышко на одесском пляже пусть не чета горному, а все равно рыжие тотчас подгорают. Только дальше, увы, ничего занимательного. По крайней мере, для постороннего человека. Всего-навсего на симпозиуме был; о разных биологических знаменитостях взахлеб, о докладе, сделанном таким-то, и содокладе такого-то. Паше, которого, несмотря на молодые годы, чаще зовут по имени-отчеству, Павлу Ревмировичу, может, и к чему — журналист, хотя и по спортивной тематике больше, да ведь кто знает, куда еще фортуна повернет. «Забурели в своих «ящиках»! — помнится, ораторствовал Рыжий. — А наука наша, молекулярная биология, еще шажок всего — и никакие эволюции, никакие искусственные, а тем более естественные отборы не понадобятся!..» В пояснение швырял столь заковыристыми словами и предложениями, что на трезвую голову нипочем не понять.

«Чудак Жорка! — заметив притупившееся внимание слушателей, вернулся Рыжий на землю. — Встретил его, когда торжественное открытие было, и всё. Исчез! Стоило ли приезжать из-за одного дня? Самые интересные выступления дальше были. Теперь-то ясно: испугался небось, что Воронов из своей группы вытурит. Восхождение — уснуть, умереть и проснуться в слезах! Да ради такой горочки можно, я не знаю, и любую герлу побоку, не то что симпозиум. Скэл-Тау!..»

Паша, он же Павел Ревмирович, подсчитывал дни и убеждался, что Жорик, похоже, туману напустил с Одессой-мамой, наверняка где-то еще пофилонил. Спорить кинулся с Рыжим. Тот уперся, ни в какую: «День всего был Жорка на симпозиуме. Искал его на следующее утро, расспрашивал всех и каждого, позарез сотняга требовалась, не хватало, приглядел кое-что, а Жорка денежный, у него всегда перехватить можно. Потом уже сказали, что видели Жорку в первый день, вернее, ночь, на аэродроме, ночным рейсом умотал. А что? Что ты так прицепился?»

Вот и теперь тоже воевал Павел Ревмирович с Рыжим:

— Пусти! Пусти, тебе говорят! — силился он перетянуть одеяло. — Встаю, не видишь, что ли, кошки-мышки! Иди вон Жорку, дружка своего, буди. Он тебе выдаст. Будешь знать, как с горными асами обращаться. — И, смирившись, понимая, что поспать больше не удастся, Паша, длинно зевая и ежась от утренней свежести, потянулся за штормовым комбинезоном.

Жора Бардошин спал сном праведника. Шум, разговоры, а он себе посапывает безмятежно, причмокивая пухлыми розовыми губами, казавшимися особенно розовыми из-под угольно-черных усов. Верхняя, правда, несколько не в порядке: свежий рубец бросается в глаза; но где заполучил, в какой битве — предпочитает не распространяться. Во всяком случае, первые его объяснения были темны, непонятны, противоречивы. Ну да рубцы мужчину украшают, как отметил тот же Павел Ревмирович, перефразируя славного не только стихами, но и лихими подвигами на разнообразных поприщах поэта.

Дежурный постоял еще с минуту, приглядываясь. Группка подобралась что надо. Сиятельнейший Воронов и Сергей, Пашуня Кокарекин и ухарь-пекарь Жорка Бардошин… Только уж больно спать здоров. Дежурный принялся еще расталкивать его и за уши теребить. Куда там, в одеяло закатался, не сообразишь, что с ним и делать. Здоров поспать. В Казани в общежитии через комнату жили, знает. А еще знает, что уже в те поры Жорка зарекомендовал себя неисправимым донжуаном. И тут его осеняет: что-то в их конюшне неладно. Что-то такое этакое-растакое. Впрочем, лучше сего предмета не касаться, кто их разберет, что у них можно, чего нельзя.

Эх, задним умом крепок человек, сожалеет теперь Рыжий, приметил Жорку в Одессе, надо было мигом сюда. Глядишь, и уговорил бы, и взяли б вместо него. И теперь ухарь-купец слюни бы пускал да завтрак для нас готовил. Конечно, скалолаз Жорка милостью божией, в прошлом году на показательных всех обскакал. Да ведь и он тоже хоть и за первыми местами не гоняется, а ходит по скалам вполне на уровне. Только невезучий, нету, как бы сказать, нюха настоящего.

Воронов делал зарядку. Согнул свое длинное туловище, на обнаженной спине выпукло заиграли мускулы; выпрямился; плавно перегнулся назад; снова вперед, укладывая ладони на пол. Р-раз, два-а, три! Р-раз! два-а, три! Присел на одной ноге, вытянув почти горизонтально другую. Еще. Еще, еще…

Павел Ревмирович едва оделся, в голове шалости.

— Устроим ему фитиль? — подмигнул на сладко посапывавшего Жору Бардошина. — Газета есть, зажжем…

— Будет пустяками заниматься! — сдерживая улыбку, сказал Сергей. Он перекладывал свой рюкзак, стараясь втиснуть аптечку, хотя места не оставалось и для коробка спичек. Возбуждающе-радостное чувство одолевало его: наконец-то выходят на траверс давно облюбованной вершины, к которому готовились чуть не год целый, спорили и тщательнейшим образом изучали материалы других восходителей, фотографии — где лучше, надежнее проложить маршрут и чтобы никем не сделанное, неординарное было. А сколько возникало препятствий, сторожило незадач, на волоске оказывалась сама идея траверса, когда стену захотели присовокупить. Спасибо Воронову: его спокойная уверенность, умение передать другим, заразить этой своей уверенностью, внушить и добиться решили дело.

С Жорой история: десять дней до выхода, а он сорвался в Одессу. Какие-то доклады необходимо ему прослушать. Покупаться в море ему необходимо, а не доклады, смеялся Паша Кокарекин, он же Павел Ревмирович. И вправду, перед другими неловко, все честно водят группы на занятия, на зачетные восхождения, все тренируются, а этот прохиндей… И ведь сумел: на что Михал Михалыч формалист, каких поискать, поди же, убедил и его. Но недаром начлагеря славен и своим талантом устраивать разнообразные дела — не прошло и пары дней, сунулся какого-то вместо Жоры предлагать. И Воронов едва не согласился. Хотя кандидатура!.. Конечно, Регина потом сочла бы, что это он, Сергей, пользуясь случаем, изгнал бедного Жорика. На ее взгляд, он только и знает, что придираться ко всякому, кому она благоволит. Ревную, подозреваю в самых непотребных намерениях… Но Воронов, он-то с чего? Регина ни в какие сложности наши, надо полагать, кузена своего не посвящает. А Жора Бардошин скалолаз прирожденный. И все же, если бы не Регина, отделался бы раз и навсегда от этого ловеласа.

Жора чихнул, снова чихнул. Сел. Протирая заспанные глаза и чихая, взглядывал на посмеивающегося Пашу Кокарекина. Ухитрился-таки сунуть ему под нос щепоть табаку.

— Крючья ледовые уложил? — спросил Воронов, обрывая веселье.

— Да на что они нам, кошки-мышки? Говорили, льда там в помине нет. Без них железа хватает.

— Уложил крючья? — По тону слышно, Воронов шутить не склонен.

— Да, да, видишь, к самой спине кладу. Чтобы тепленькие были, — съязвил Павел Ревмирович. Потом уже добавил: — Тебя не переспоришь.

В длинной, с окнами на обе стороны столовой тихо и пусто. Вечером танцевали, столы с опрокинутыми на них стульями составлены в дальний угол. Один накрыт у прохода на кухню. Голая лампочка, о которую бьется мошкара, освещает его.

Есть не хочется. Сергей Невраев и Жора пьют чай. Воронов, конечно, памятуя, что предстоит большая трата сил, положил себе котлету и вилкой отделяет от нее по кусочку. Павел Ревмирович уписывает за обе щеки что ни подаст на стол смешливая обычно, лихо вступающая в перебранки, тут притихшая, смущенно краснеющая Фрося.

— А что, братцы, — дожевав пирожок и протягивая руку за следующим, говорит Павел Ревмирович, — жаль, нынче духи в горах перевелись. Жора на восхождении свел бы знакомство с какой-нибудь высокогорной феей, вот как наша Фрося, ему хорошо, и нам, глядишь, на холодной ночевке кошель пирожков перепал бы.

Жора молчит. Придумывать ответы на выпады Павла Ревмировича лень. Жевать лень. Выпил кружку крепчайшего чая и все одно через силу таращит осоловелые глаза, не уснуть бы.

— Ты эту тему оставь, — заставляет себя вступить в разговор Сергей Невраев. — Не то явится, не дай бог, Алибекская дева да и вытворит… очередную штучку. Репертуар у нее обширный.

— Жора к любому женскому сердцу ключи подберет. Что ему Алибекская дева! — не унимается Павел Ревмирович. — Забрось его хоть на Эверест, сей же час наладит отношения с симпатяжечкой из племени йети. Отмоет ее, побреет — они, говорят, сильно заросшие — и пойдет приобщать к цивилизации. Ему бы в космонавты, полетел бы на Марс отношения налаживать.

Насмешник Павел Ревмирович, озорник первостатейный, а только что-то уж слишком на Жорика последние дни нападает. Не иначе Жорин талант по части женских сердец тому причиной. Фрося не знает, как угодить, взглядом провожает каждое движение своего кумира. И когда только успел? Вроде бы и внимания особенно не обращал, и такой пассаж. Чудеса! Вечно сонный, с бараньими невыразительными глазами, разве только ресницы — мечта красоток записных. Правда, на скалах откуда что берется: четкость необычайная, плавность, какое-то скрытое, неведомое иным-прочим чувство скал. И во всей его повадке появляются тогда мягкость кошачья, пружинистость и… хищность. Если сравнивать, так уж с барсом, с ловким, бесстрашным, безжалостным снежным барсом, обитающим на самых недоступных кручах.

— Слушай, смени пластинку, — вяло отбрыкивается Жора. И Фросе, облокотившейся сзади на спинку стула и растерянно перебирающей его шевелюру: — Болтает разные глупости. Так устроен.

— Я так устроен? Угу. Допустим. Ты мне вот что скажи, как ты с марсианскими дамами будешь обращаться, если они, понимаешь, устроены не как наши, а?