Читаем Лариса онлайн бесплатно

ЛАРИСА, ей где-то 75 лет, на сцене одна, она ведь и всегда была одна. Кто-нибудь из ее рассказов может и появляться, но они ничего не скажут. Иногда она вдруг слышит ГОЛОС. Мы тоже его слышим, и даже догадываемся, чей он, но точно мы этого не знаем – слишком много претендентов. Да и важно ли это? Может, нам вообще показалось. Мои ремарки – тоже условность, нужно же как-то разнообразить текст.

Иначе ж все от скуки загнутся.

Она может сидеть на стуле, может на инвалидной коляске, может прилечь, может танцевать, а споет-то совершенно точно. Иногда она разговаривает с залом: ей кажется, что в темноте ее подслушивают какие-то люди, она их даже почти видит, но ведь это все иллюзия, правда? На самом-то деле никого нет. Она сама-то здесь ли – еще большой вопрос.

Может быть, она перебирает карточки, как в библиотечной картотеке. Может, фотографии. Может, тетрадь, куда она переписывала рецепты. Не знаю, я ее давно не видел.

ЛАРИСА. Ой, так не хотелось рождаться, ты не представляешь. Не хотела вылезать из матери да и все. А зачем? Там тепло было, уютно. Темно, не видно ничего - а хорошо. Заботятся. Чего наружу-то лезть, чего я там не видала?

И ведь как чувствовала ведь - ничего хорошего. И мне страшно, и матери больно. Это ж тридцать девятый год был, я еще и говорить не научилась - война началась. Не знаю. Может, и не надо было? Я уж много про это передумала и ответить не могу.

(Трет руки друг о друга, как будто моет. Смотрит куда-то вверх).

Уж сколько лет прошло, я эти позывные, "Широка страна моя родная", слышать не могу. У нас дома-то войны не было, Сибирь же, а в репродукторе - была. Как эта "Широка..." заиграет - оттуда сразу война. Я маленькая совсем, и не понимаю-то ничего, а страшно. Что-то страшное и все замолкают, слушают, потом молча расходятся. А я плакать. И сейчас прям плакать хочется. И опять как маленькая. И спрятаться, и не слышать. И не видеть. И не знать ничего. Меня нету, нету, я под столом и скатертью закрылась. Это у вас там война, а у меня тишина. И ведь до сих пор не могу слышать ее. Хорошо, что теперь не передают, да и радио у меня нет.

Включаются позывные «Широка страна моя родная»

ЛАРИСА. Да выключи ты эту шарманку! Выключи к чертовой матери. А то ничего не буду говорить.

Позывные выключаются.

ЛАРИСА. Вот помню, голодная была, да и воды-то не было, ее в бочках привозили. А тетка на элеваторе в лаборатории работала, я туда бегала иногда, украсть-то не украдешь, а зерен-крошек можно было иногда и насобирать. И вот бегу – а навстречу овчарка огромная, и в зубах ВОТ ТАКОЙ кусок сыра! Где украла – черт знает. И я ….. не знаю, как решилась, стала отбирать! Настолько голодная была, что на большущую собачищу бросилась. И страшно не было совсем, а я в два раза меньше ее была.

ГОЛОС. Слушай, ну не может быть. Не бывает такого. Литература какая-то. Ребенок и собака.

ЛАРИСА. Тебя не спросила.

( понимает, что так нельзя, меняет тон)

Потому что тебе никогда не хотелось есть ТАК СИЛЬНО! Вот и не бывает поэтому.

(молчит)

А я этот сыр и сейчас на вкус помню.

Сыр помню. А отца-то я своего настоящего и не помню, Сергея Фалалеевича, от него только одна фамилия хохлятская и осталась – Грицук, в молодости-то я ведь Грицук была. На войну ушел, мне два года и было, что я там помню-то – да и погиб в 42 году. И ведь вот ничего не осталось, ни фотографий, ничего. Мать специально выбросила всё, как Гешу-то встретила своего, только с ним и были фотографии. А все равно, сколько лет прошло, как начнет за что-нибудь ругать – Ой, Лариска! Опять в тебе хохол злой проснулся! Уж сколько я его выбивала-то из тебя, а нет, сидит там.

И вот ни одного следочка от Сергея-то Фалалеевича, я не знаю, как он и выглядел. И не говорила она про него никогда. Как до Геши её и жизни никакой не было, всё вычеркнула. На железной дороге познакомилась, на железной дороге за ним и в Вологду уехала. Ну, уж там другая и жизнь началась.

ГОЛОС. Я тебе не мешаю?

ЛАРИСА. Щас мешаешь. А когда молчишь, не мешаешь. Я и так с трудом.

ГОЛОС. Ладно. Давай.

ЛАРИСА. Ну и вот. Мы когда в Вологду переехали, снимали квартиру у неё. У Елены Степановны Голышевой. ( удивляется сама себе) Ой! И фамилию ведь помню полностью! А дом был частный, по наследству ей достался. Но он был разделен на квартирки, совсем такие маленькие. Хорошо жили, ни скандалов, ничего. Хорошая она была, ученики приходили – она им: Тише, ребята, тут люди живут, не кричите.

И вот ей пришлось дом продавать. Так она с покупателей взяла обязательство, даже к нотариусу потащила, что они жильцов не выгонят. Иначе, сказала, не продам. Согласились. И мы еще года три-четыре там жили. Я Елены Степановны лицо и сейчас помню. Хорошая была женщина. И одинокая.

ГОЛОС. Почему одинокая?

ЛАРИСА. А не знаю. Может, муж на войне погиб. Может, и не было. Не рассказывала ничего. Тогда вообще рассказывать-то не очень все. Времена-то, сам знаешь, тут рассказал – там услыхали. А про войну – дак и вообще никто не любил. Орденами-то трясти, это уж потом начали.

Но вообще раньше люди добрее были и доверяли больше, даже незнакомым. После войны уж, вот уж помню, что уже в Вологде, году в 49-м, мать послала меня в мясной магазин на Советском проспекте, сейчас не знаю, как называется. Дала 100 рублей одной бумажкой. А там был продавец дядя Миша, его все знали. Мясо дорогущее, очень редко покупали - время было тяжелое, он отвесил, даю бумажку, а сдачи нет. Я давай плакать, а он говорит: Девочка, не порти атмосфэру в приличном магазине, а иди домой и разменяй. Деньги потом принесешь. А мясо отдал! Я в слезах с этим свертком побежала домой, соседи разменяли, и обратно. А он ни "молодец", ни "хорошая девочка"... Взял и в кассу положил, как так и надо. Он не сомневался, что я деньги принесу, это для него было нормально! Теперь разве так бывает??? Злые какие-то все теперь и никто никому не верит.

Хотя нет, когда я, уже слепая, в булочную ходила, мужики всегда помогали, и до парадной доведут, и сумку донесут. А бабы смеялись только. Нет, мужики, кажется, не испортились. Хуже стали только бабы.

Вот еще помню одну. Полина Соломоновна Левитина звали.

ГОЛОС. Ты как-то точно имена помнишь, Ларис. Это подозрительно. Нет?

ЛАРИСА. А не знаю как. Что давно – то помню. А что вчера – дак… Подожди, ты мне чаю-то так и не дал, я же просила.

ГОЛОС. Да ты десять минут назад пила.

ЛАРИСА. Не пила. Ни пила я! Хватит на меня врать!

ГОЛОС. Да я давал тебе чаю свежего, вон посмотри, еще и чашка-то теплая.

ЛАРИСА.(почти кричит) Нет! Нет! Не давал ты, нечего из меня дуру делать! Вы уж совсем все, как будто я с ума сошла, ведь прямо обидно даже!

ГОЛОС. Хорошо, хорошо, ладно. Это я забыл просто. Не ты.

ЛАРИСА. Вот так! И нечего!

ГОЛОС. Хорошо, не волнуйся. Давай про Левитину Полину Соломоновну.

ЛАРИСА. Ну и вот. Она соседка наша была, врачихой работала. Ну, это мы так говорили, мол, «врачиха». А она работала в тюрьме, ну, в мужской на Чернышевского, главным врачом. Часов до 10 вечера смена, машины не было, их и вообще тогда не много было – пешком домой, идти минут 40. А уже и темно, да и времена тогда… Ну и напали на неё. Человек восемь обступили, схватили – отдавай деньги, сумку и пальто снимай. Орут, пихают. И вдруг один говорит: Пацаны, это ж наша Соломоновна! Полина Соломоновна, Вы простите нас, мы просто вас не узнали.

Она зэков этих от карцера спасала, и операции делала, и вообще, добрая очень женщина была. С того раза каждый вечер её двое с работы встречали – не волнуйтесь, Полина Соломоновна, мы просто сзади будем идти и с вами ничего не случится. Она и имен их не знала, а они до дома доводили – и исчезали. А то всё зеки да зеки, грабители да убийцы.

Не все сволочи, сынок. Добрые люди тоже есть. Везде.

Дак чай-то где?

ГОЛОС. О, господи.

ЛАРИСА. Вот тебе и господи. Вы ведь все думаете, что это я вредничаю, что это у меня характер испортился. А я ж не виновата, что у меня в голове радуга играет! И все так быстро меняется, я прямо не успеваю, то одна картинка, то другая, потом музыка заиграла, Рио Рита, потом облака поплыли и паровоз по ним несется, а в паровозе дед наш сидит и подмигивает, Ларииискаааа, говорит. А из трубы облака, облака, белые-белые плывут. А паровоз малиновый.

А потом Маруська, ну кошка-то наша, вдруг на колени запрыгнет – и все, замурчала и я дома опять, на стуле сижу и сплю. Все время спать хочется, все время.

Ой, кружка какая горячая! Не буду пока пить, пусть поостынет. Я сколько говорила, что не могу такой горячий?

И все время вот такая карусель, как в детстве во сне. А они думают, я вредная стала. А я и не вредная совсем. Я прост о стала маленькая! Мне надо платьице, носочки. Баранки. Куклу вот. Я ж не виновата. Я и плачу-то не так же просто, а что обидели. Потому что не надо обижать. Да и всё.

ГОЛОС. Хорошо, не плачь. Не плачь… (думает, решается) … доченька. На вот конфету. Без сахара, я знаю, что тебе нельзя, диабет. Я вредного не дам тебе.

ЛАРИСА. А ты кто?

ГОЛОС. Хмм…… Да не важно. Ты рассказывала, как ты маленькая…

ЛАРИСА. Да не я маленькая, а Генка был маленький, младший мой. Не путай меня, вечно смешают и говно и толокно.

Я ведь его этому не учила, наоборот даже. Ему пять лет тогда было, отца на крыльце встретил да и говорит: папа, не ходи к нам больше пьяный, не позорь нашу семью!

Пять лет! Где это он услышал-то? Вот ведь, хорошо, когда соседи-то добрые, заботливые, я-то при всем желании не могла ему такого сказать.

А отец что. Он ведь и правда все время с перегаром приходил. Встанет, слезы навернет – так сильно скучал по сыну. Потом и вообще приходить перестал. В пятом классе где-то сына последний раз и видел. Или в шестом, уж не помню сейчас.

А я так и не поняла – у тебя же сын растет! И зовут-то как тебя. И на соседней улице – там идти минут десять было.

Потом уж Валя его встретила на улице. Ты, говорит, сына-то увидеть не хочешь? Он ведь уж в институт поступил в Ленинграде.

А я, говорит, отец! Это он должен ко мне прийти!

Ну, раз так-то…. Не зря, значит, выгнала. Как это Мордюкова-то в кино сказала – любила больше жизни и выгнала! Козел. Прости меня Господи.

ГОЛОС. А чего ты сына тогда в его честь назвала? Если такой плохой.

ЛАРИСА. А он и не сразу был плохой. Они сначала-то все хорошие. А он был – красавец, кудри белые, на баяне играл. Девки прям дышать забывали. Ну и я тоже поплыла. А назвала…. Не поэтому.

ГОЛОС. Так расскажи. Все щипцами надо вытягивать.

ЛАРИСА. Про щипцы – это ты правильно, раз дорога-то в роддом (смеется).

В роддом – это через Горбатый мост от нас надо было.

Раньше Горбатый мост-то, в центр из Завокзального, крутой был. На автобусе едешь, на семерке, дак она еле забирается. А пешком дак и вообще. Слева, если в центр-то, церковь там. Вокруг нее кладбище старое было, дореволюционное. Еще и могилы оставались, какие не разрушили. Статские советники да вот эти все. Побродишь, почитаешь…. Другая жизнь. А потом снесли все. Вообще все заровняли - ничего не осталось. Как и не было ничего, как и не жили люди-то. Парк сделали. Прямо по ним и гуляют.

ГОЛОС. Какой-то слишком долгий заход. Ты же про имя собиралась.

ЛАРИСА. Ничего, потерпишь! Я терпела! Ну и вот. А за мостом как раз, там роддом и был железнодорожный, прямо почти на путях стоял, я Генку там и рожала. Как поезд идет, аж трясется все. Пришла тогда в роддом сама. А они – подожди, рано еще тебе рожать, иди домой. Да рожаю я! А они давай орать – хватит тут придуриваться, у тебя и срок-то еще не подошел. Вот чего они орали-то всегда? Хоть рожаешь, хоть помираешь – они все время орут. Я как заревела – и воды стали отходить. Они – ой, правда рожает! На каталку быстро – и всё. Дальше уж при мужиках не буду рассказывать. Ну, первый, 10 лет назад, тяжело очень, а второй – прямо как сам выскочил. Так и получилось ведь все.

Потом-то.

Вот. Я к чему это и веду-то. Его ведь никто и не хотел, я одна. С Геннадием-то, с отцом его, мы расписаны не были. С Арсентьевичем. Арсентьевич, господи… Деревенский потому что. Ну, пока он мямлил, мать всех подружек организовала. Они ко мне как на работу ходили. Лариса, делай аборт. Как ты жить-то будешь. Уж 32 ведь. Незамужняя. Этот бросит. Всю жизнь мучиться. А я чего – до этого еще чего-то и была мысль, а как начали доставать, сразу решила, что рожу и не их собачье дело. Со всеми переругалась, они и уговаривать перестали. И мать сама перестала и всем запретила. Я и в роддоме одна была, только Сережка, старший мой, приходил. Ну и вот. Пришло время как ребенка называть. Я что сделала? Санитарка там одна, материна знакомая была, я ей по секрету и сказанула, что в честь деда назову Геннадием. А тетке из другой палаты, она в соседнем доме с отцом жила, тоже по секрету, что решила в честь отца назвать Геннадием. Дак они что? Средний Геннадий наутро уж прибежал с цветами, а старший через день. Оба думали, что в их честь. И оба друг на дружку потом свысока смотрели. И мать пришла. Поглядела, фыркнула «некрасящий-то какой» и ушла. А через месяцок их всех от ребенка и не оттащить было. Прямо уж и красивее-то нет, и глаза какие умные.

А папаша сразу и давай отмечать, остановиться не мог. Почему они мне все одни пропойцы-то попадались, ума не приложу прямо. Ни одного ведь нормального. Один пьяный зимой в поле замерз. Второй вообще… А я-то сама никогда и не пила. Ну, там в Новый год бокал да Восьмое марта на работе. За всю жизнь, небось, бутылку одну и выпила.

ГОЛОС. Может, зря? Может, надо было?

ЛАРИСА. А я бы вот, может, попробовала бы еще разочек. Пожить-то. Все бы по-другому сделала, не была бы дурой-то как в этот раз.

ГОЛОС.(хмыкает, молчит)

ЛАРИСА. Ну дак чего? Молчишь-то. Я ведь спросила.