Читаем Лапти сталинизма онлайн бесплатно

Настоящая книга стала результатом длительных размышлений над природой советского политического режима 1930-х годов. Эти размышления совпали с определенными этапами моего научного взросления. Мысль о том, что советский политический режим зиждился на связи государства и общества, появилась у меня еще в то время, когда я был студентом исторического факультета Вологодского государственного педагогического университета. Тогда, на рубеже 1990-х — 2000-х годов, мы, студенты, зачитывались яркими статьями Ю. И. Игрицкого, обсуждали на университетских семинарах непримиримые баталии между отечественными «тоталитаристами» и поборниками социальной истории, в те годы нередко находившие свое отражение на страницах научных журналов. Именно тогда у меня возникло осознание недостаточности обеих этих исследовательских моделей для понимания истоков и характера драматических событий сталинского периода нашей истории. В эти же годы наметился и основной вектор моих будущих исследовательских поисков: познание природы сталинизма через изучение крестьянства. В этом отношении сложившаяся в Вологде историко-аграрная научная школа, ветвью древа которой я не без чувства сопричастности могу считать и себя, стала той питательной средой, где не только сформировались мои исследовательские навыки, но и сложилось понимание ключевых проблем отечественного крестьяноведения.

Следующим шагом стало обучение на факультете истории Европейского Университета в Санкт-Петербурге, где благодаря содержательным, основанным на анализе новейшей литературы курсам Б. И. Колоницкого, М. М. Крома, Е. В. Анисимова, Е. А. Правиловой, Н. Д. Потаповой и др. преподавателей произошло мое более глубокое знакомство с достижениями различных историко-антропологических направлений и с современной зарубежной русистикой. Так, именно из трактовки Н. Е. Копосова присущего Фернану Броделю способа рубрикации исторического повествования у меня впервые зародилась идея этой книги[1]. Особого упоминания заслуживает преждевременно ушедший от нас О. Н. Кен, который был не только незаурядным специалистом в области советской истории, но и обладал редким даром блестящего полемиста. Я хотел бы верить, что полученные у него уроки конфликтного изложения историографии не прошли для меня бесследно.

Важнейшим этапом профессионального становления стало обучение в аспирантуре Санкт-Петербургского института истории РАН, одного из немногих учреждений, где в полной мере сохранился дух академической науки. Несомненно, моему успешному научному творчеству как ничто иное способствовали бесконфликтная, доброжелательная атмосфера, царившая в эти годы в отделе современной истории России, внимание и советы его сотрудников: А. 3. Ваксера, А. П. Купайгородской, Е. М. Балашова, В. И. Мусаева, А. И. Богомолова. Особая благодарность С. В. Ярову, А. И. Рупасову и А. Н. Чистякову, поддержку которых я неизменно ощущал на протяжении всего периода моего пребывания в стенах Института истории. Не могу не упомянуть и коллег из других отделов и учреждений, щедро делившихся со мной своими суждениями, замечаниями и предложениями по поводу отдельных частей настоящей книги: Б. В. Ананьи-ча, М. А. Безнина, Л. А. Беляева, А. Берга, Б. Бонвеча, С. И. Быкову, А. П. Воробья, М. Н. Глумную, М. А. Головчина, А. В. Голубева, Т. М. Димони, Ю. И. Игрицкого, В. А. Ильиных, Н. И. Клепикова, И. И. Климина, В. И. Коротаева, И. В. Кометчикова, Л. А. Кузнецову, А. А. Куренышева, В. В. Лапина, И. А. Ломагина, В. В. Микши-на, Б. И. Миронова, В. М. Панеяха, А. А. Попова, И. С. Ратьковского, И. Л. Рогалину, В. А. Саблина, С. И. Савельева, В. Сало, И. В. Самойлову, Ч. Э. Сымоновича, В. Я. Филимонова, Д. О. Чуракова, Б. Шехтера, С. И. Шубина, А. В. Янынина. Отдельно отмечу В. П. Булдакова, чья «Красная смута» остается для меня практически недостижимым эталоном мастерства историка. Благодарю также А. Ю. Присяжнюка, оказавшего помощь в редактировании и составлении указателей книги. Теплые слова благодарности хочу сказать сотрудникам архивов, музеев и библиотек, в которых мне довелось работать в процессе сбора материалов. Хотелось бы поблагодарить моих друзей, чьим радушием и гостеприимством я пользовался во время своих бесчисленных скитаний по архивам разных городов: З. Н. и В. В. Синебрюховых, Н. М., М. И. и Д. Н. Медведевых, А Г. Заозерова, П. Н. Лебедева Особая благодарность семейству Авдеенко — их поддержкой я пользовался на протяжении всего периода работы над книгой. Наконец благодарю прекрасную Ю. Ф., под очарованием которой написаны лучшие разделы этой книги.

Возможно, кому-то из читателей покажутся слишком суровыми оценки крестьянской культуры, которые они встретят в этой книге. Вместе с тем звучащие на ее страницах нотки иронии я воспринимаю и как иронию по отношению к себе. Мои предки, как и предки многих современных горожан, были крестьянами. Еще в детстве, общаясь со старшими родственниками, я так или иначе сталкивался с многими из тех представлений, которые впоследствии, в ходе работы над темой, вынесенной в заголовок, отчетливо кристаллизовались как специфические черты крестьянской ментальности. В своей работе я стремился показать крестьянский мир в его ярком многоцветий, мир — порою жестокий, не без злобы, зависти и внутренних противоречий, но по большему счету добрый и простой, жители которого, несмотря на все тяготы 1930-х, с надеждой, а иногда и веселым задором смотрели в будущее. Именно поэтому книга посвящена моим, уже ушедшим из жизни родственникам.

Мысль о том, что человек в силу своей социальной природы включен в деятельность государства и тем самым выступает не только объектом, но и субъектом политики, не нова. Вспомним слова классика: «Поскольку, как мы видим, всякое государство представляет общение, всякое же общение организуется ради какого-либо блага (ведь всякая деятельность имеет в виду предполагаемое благо), то, очевидно, все общения стремятся к тому или иному благу, причем к большему других благ и к высшему из всех благ стремится то общение, которое является наиболее важным из всех и обнимает собой все другие общения. Это общение и называется государством или общением политическим»[2] — считается, что этими словами Аристотель начал свое сочинение «Политика». Возможно, человеку, привыкшему видеть в политике сферу деятельности государственных структур, партий и других организаций, ее определение как формы человеческой коммуникации, данное одним из основателей европейской политической мысли, покажется странным. Тем не менее современные исследователи все чаще обращаются к неинституциональному измерению власти, подтверждая мысль философа о том, что политика проникает во все поры человеческой жизни. Сам Аристотель, перенося акцент на антропософскую составляющую своей теории государства, писал: «…человек есть по природе своей существо политическое». Вне политики, согласно древнему мыслителю, может находиться лишь животное или божество[3].

Начиная с Нового времени исследования человеческой природы связываются непосредственно с феноменом сознания. Сам термин «сознание» был введен английским мыслителем Дж. Локком с целью более рельефного выражения человеческой природы человеческого — в противовес существовавшему ранее понятию души, анализ которой предполагал явные отсылки к божественной реальности[4].

И. Кант в своей «Критике чистого разума», поместив душу в число непознаваемых «вещей в себе», способствовал тем самым смещению познавательных акцентов в исследовании внутреннего мира человека в направлении изучения сознания[5]. Со времен «Феноменологии духа» Г. Гегеля сознание становится одним из ключевых понятий европейской философской мысли[6]. В XIX — начале XX веков происходит социологизация этого термина, начинается исследование общественного сознания. Однако варианты социологизации были различными. Если К. Маркс в своей трактовке общественного сознания отталкивался от динамической концепции исторического движения Гегеля, то Э. Дюркгейм исходил скорее из идей практического разума И. Канта. Для марксистского понимания общественного сознания были свойственны ступенчатость и прогрессизм. Маркс говорил о смене ряда исторических состояний, для каждого из которых характерен определенный тип общественного сознания. Соответственно, каждое новое состояние выше предшествующего[7]. В системе взглядов Дюркгейма развитие общества выглядит более эволюционным и менее дискретным (не разделенным набором последовательно сменяющих друг друга эпох), прогресс несет в себе и определенные ограничения. Воплощение его социологической модели в исторической практике исследования коллективного сознания акцентирует внимание ученого не на изучении возрастания различных проявлений сознательности и поиске критических точек перехода от более низших форм общественного сознания к более высшим, сколько на анализе конкретной специфики поведения индивида в ту или иную историческую эпоху, обусловленности последнего определенным набором факторов социального происхождения[8]. Таким образом, в данной трактовке своим субъективным пониманием политического (политическим сознанием) обладает любой дееспособный индивид.

Концепции К. Маркса и Э. Дюркгейма оказали существенное влияние на конкретные практики исторических исследований общественного сознания. В духе их воззрений сформировались целые историографические традиции. Наследие Э. Дюркгейма нашло применение в работах историков школы «Анналов», идеи К. Маркса стали методологической основой обширной марксистской историографии, существенной частью которой, в силу известных причин, являлась и советская историография. Проинтерпретированная В. И. Лениным применительно к условиям революции и Гражданской войны в России, марксистская коннотация термина «общественное сознание» прочно прижилась в отечественном обществознании.

Сегодня российская историческая наука остро нуждается в преодолении терминологических границ, отделяющих ее от опыта зарубежной историографии. Эта задача вполне осознана в практике крестьяноведческих исследований. В частности, подводя в 2003 году итоги исследований по аграрной тематике, российский историк Д. И. Люкшин писал: «Развитие дискурса отечественной аграрной истории сдерживается не столько нежеланием авторов обрести истину, сколько сложностями, возникающими в процессе ментального освоения членами научного сообщества основных категорий и традиции антропологических исследований»[9]. «Политическое сознание» также является одним из тех понятий, для которого в отечественной и мировой науке сложились различные трактовки. В западной науке под влиянием прежде всего исследований школы «Анналов» этот термин понимается преимущественно как отражение политических реалий мира в умах людей. В этом контексте политическое сознание, являющееся частью общественного сознания, присуще любому дееспособному индивиду и человеческой общности. Такой подход значительно отличается от наиболее распространенной в отечественной литературе трактовки политического сознания как некоего качественного уровня осознания людьми политической действительности, отличающего его обладателей от «примитивных» и «неразвитых» масс. В данном случае, однако, происходит подмена аналитических категорий, и мы имеем дело не с сознанием как таковым, а с сознательностью (то есть не с нейтральным аналитическим понятием, а категорией, имеющей морально-оценочную нагрузку). В настоящей работе мы склонны следовать пониманию политического сознания, предложенного школой «Анналов», полагая, что крестьянин обладал таковым вне зависимости от его способности понять и осмыслить всю «закономерность и необратимость» «Великого Октября». Исследование политического сознания крестьянства Русского Севера в таком контексте будет, по нашему мнению, способствовать преодолению терминологических границ, разделяющих отечественную и зарубежную историографию вопроса, интеграции различных интеллектуальных полей, творческому взаимодействию и взаимному идейному обогащению представителей научного сообщества.

Другим немаловажным поводом обращения к теме политического сознания может служить современное состояние историографии по проблеме природы политического режима СССР 1930-х годов. К настоящему времени в российской исторической науке в ходе длительных и во многом политизированных дебатов сложились два полярных блока оценок по этой проблеме. В рамках одной из этих трактовок акцент эпистемологических усилий исследователей делается на изучении сталинского государства, в другой — на изучении советского общества. При этом в обоих случаях практически за пределами основной проблематики остается изучение личности. Игнорирование субъективного фактора советской истории не вполне правомерно, поскольку «среднестатистический» индивид является таким же участником политической жизни социума, как государство или общественные организации и социальные группы. Именно поэтому, как нам представляется, изучение реакции «маленького человека» на «большую» политику, его мыслей и чувств является одной из приоритетных задач отечественной историографии — в силу ее важности для осмысления природы советского общественно-политического строя. Это особенно актуально в связи со значительным интересом современного российского общества к истории СССР.