Читаем Лампа в окне онлайн бесплатно

ЧАРЛИ

Телефон звонил зло, глумливо-настойчиво, неумолимо давая понять — прикидываться, что меня нет дома, бесполезно. Я знал, кто это, что ему нужно и чем всё это непременно закончится. Только идиот стал бы отвечать на этот звонок. Идиот или человек малодушный, скорее даже бесхребетный.

Я снял трубку.

Раздался хриплый, залипающий голос:

— Прячешься, сука?

— Ничего я не прячусь.

— А чего, гад, не отвечал?

Я трусливо заюлил:

— Звонка не слышал.

— Врёшь. Я слышал, а ты не слышал?

— Не вру, работал я. А потом, у меня музыка громкая была.

Нехорошая пауза. Потом голос произнёс без выражения:

— Ну, смотри, дело твоё.

— Алло! Подожди! Я же ничего, просто у меня… Алло!

Но телефон уже умолк. Плохо. Очень плохо. Это человек способен абсолютно на всё. Ни один самый изощрённый ум не может представить, какие омерзительные и жестокие вещи он не раз и не два уже проделывал с той только целью…

Во двор упал и гулко раскатился сиплый крик:

— А Саня из сто девяносто шестой ночью блядей привёл, до утра спать не давал! И меня звал! А я не пошёл!

Я метнулся к окну. Жизнь во дворе замерла — дети в песочнице заинтересованно подняли головы, мамаши перестали курить и тоже вглядывались в окна дома.

Сволочь. Вот сволочь.

Вылетев на лестничную клетку, я в несколько прыжков оказался этажом выше. Как обычно в таких случаях, дверь в угловую квартиру была не заперта.

Босой и толстый Повсюша в обвислой майке и линялых трусах сидел на ободранном табурете и вдохновенно орал в распахнутое окно:

— Учёный! Какой он, на хрен, учёный? Востоковед собачий! Знаем мы этих востоковедов! Камасутру изучает! Тёлок драть…

Я захлопнул окно.

— Ты что, паскуда, творишь? При чём тут камасутра? И давно я уже не востоковед…

Но Повсюша, отвернувшись от окна, уже потирал руки:

— Быстро добрался. Я тебе салатик порезал, крупно, как ты любишь. Водка только из холодильника. Думаю, сейчас Саня прискачет, а всё уже накрыто. В морозилке ещё есть…

Я трясся от злости:

— Я тебя, собака, в окно кину.

Повсюша был сосредоточен:

— Наливай. Ведь греется.

— С кем я разговариваю?

Повсюша стонал, набрасывая мне в тарелку салат:

— Ну, чего ждём? Совсем же тёплая будет.

Я сел. Налил. Выпили густой ледяной водки. Повсюша, сидя со стопкой в руке и прикрыв глаза, слушал, как водка стекает по пищеводу в желудок.

— Повсюш…

Он нежно выдохнул и открыл глаза.

— Достигло. Кстати, а почему вы меня так называли? Класса ведь с пятого. «Повсюша» да «Повсюша».

— Чего? А, это? Потому что всё время говорил: «А мне всё по фигу». Даже когда тебя из школы выгоняли. Я о другом…

— Мне всё по… Повсюша… Хрень какая-то.

Я решил для разнообразия хотя бы раз закончить фразу.

— Дай договорить! Я давно хотел сказать. Ты помнишь про мальчика, который кричал: «Волк! Волк!»? Шутил он так. Соседям это надоело, и когда настоящий волк появился…

Повсюша заулыбался:

— Это ты про вчера, как я тебе позвонил и чужим голосом сказал, что попал в аварию и мне ноги оторвало? И ты через весь город нёсся?

— Дай договорить…

Мой неугомонный друг потёр грудь:

— А в другой раз как будто из милиции, что я убил троих — за девушку заступился. Ты с адвокатом прикатил. А мы там с ментами бухаем. Адвокат орать начал, и они его в обезьянник заперли, чтобы не доставал. А ты как всегда — «работа», «статья не закончена». А потом сам нажрался, у нашего участкового пистолет отбирал, хотел голубя влёт снять. Еле скрутили.

В коридоре негромко стукнула входная дверь. Мать Повсюши Елена Васильевна заглянула к нам в комнату:

— Сашенька, ты пришёл? Здравствуй. Ну, зачем ты с ним выпиваешь?

Повсюша раздражённо плеснул водку в рюмки.

— Не видишь, люди отдыхают? Зудишь тут. Сидела бы на своей даче.

Горестно вздохнув, Елена Васильевна ушла на кухню.

Повсюша поднял рюмку.

— Давай, за Чарли выпьем.

Я послушно поднял рюмку:

— Чарли — это кто?

Повсюша проглотил водку, выдохнул.

— Костю из семнадцатой помнишь? На класс старше нас учился? Он же пилот, по заграницам мотается. Решил денег срубить, приволок обезьяну. Редкую. На продажу. Тысяч пять долларов. Чарли зовут. И вроде уже договорился с покупателем, а тут ему опять в рейс. Он мне говорит: «Оставь у себя на пару дней». А его снова куда-то загнали на край света. Так что его, считай, неделю дома не было.

— Слушай, давай к финалу. У меня от твоей ерунды голова болеть начинает.

— Не гони. Его, макаку эту, главное, запрёшь в ванной, свет погасишь — он сразу свистеть начинает, да так громко. А оставишь свет — ничего, вроде, веселей ему. Я чего думаю — как он в джунглях? Там же по ночам ему никто свет…

На кухне раздался приглушённый грохот.

Повсюша осёкся. Подумав, цокнул языком и осторожно поставил ещё полную стопку:

— Матери-то я про Чарли не рассказал.

Он отвёл глаза:

— Слушай, сходи на кухню, а?

— На кой?

— Она тебя уважает.

— При чём тут уважение? Что ты опять натворил?

— Ну, иди-иди. Иди.

Я неохотно поднялся. Прошёл на кухню и остановился на пороге.

Елена Васильевна лежала на кафельном полу, глядя в потолок неживыми глазами. У меня всё оборвалось.

Елена Васильевна ко мне относилась хорошо, как, впрочем, большинство родителей моих друзей. С точки зрения жизненных достижений и денег мои приятели в своей массе преуспели много больше меня. Но их родители почему-то воспринимали меня как мальчика-отличника, который не гнушается дружбой с их оболтусами-сыновьями. Ещё с одним приятелем, не Повсюшей, с другим, я учился в первом классе. Потом он перешёл в математическую школу. Позже стал банкиром, перебрался в Австралию, у него семья, и, по-моему, не одна, домов тоже несколько. Даже был как-то объявлен в международный розыск. Но его маман до сих пор ставит ему меня в пример, упирая на то, что я всегда был отличником, а он как олухом был, так им и остался.

Из комнаты послышался осторожный голос Повсюши:

— Сань! Ну, чего там?

Я с трудом выговорил:

— Пойди сюда.

Повсюша издали настаивал:

— Скажи, как она?

Я молчал. Хорошее дело — скажи. Может, пойти подготовить его? С одной стороны, у алкоголиков нервы закалены постоянной борьбой с абстиненцией, а с другой, они народ тонкий, с той точки зрения, что психика расшатывается…

Я дёрнулся в сторону и с размаху ударился головой о полку — Елена Васильевна повела глазами в мою сторону. Она тихо и внятно произнесла:

— Скажи этой сволочи, пусть сейчас же идёт сюда.

— Как вы, Елена Васи…?

Не поднимаясь с пола, она вяло повела рукой на распахнутую дверцу морозилки. Я послушно заглянул.

Из морозилки на меня таращилась жуткая оскаленная харя. Острые клыки далеко высовывались из разинутой пасти, подёрнутые кровавой плёнкой глаза вылезали из орбит, венчик реденьких седых волос предсмертным нимбом окружал голову. Маленькая чёрная ручка с крошечными, детскими ноготками тянулась и тянулась к моему горлу…

Я мгновенно захлопнул дверцу морозилки и машинально подпёр её спиной. Потом отлип от холодильника, бросился к раковине. Меня вырвало. Пока я бессмысленно разглядывал кафель, пытаясь отдышаться, за моей спиной раздался голос:

— Мам, ты как?

Обернувшись, я увидел, как Елена Васильевна, медленно поднявшись, пытается нашарить на столе скалку…

Через минуту мы стояли на лестничной клетке. Держа под мышкой свёрток из толстого полиэтилена и поддёргивая ослабшие на животе тренировочные, Повсюша бодро размышлял:

— Нет, мать у меня ничего, старуха крепкая. Другая на её месте бы враз перекинулась. А она раз саданула меня по хребту — и сразу легче.

Подумав, он горестно вздохнул:

— Плохо, что мы при отступлении все запасы горючего врагу оставили. А ведь завещал нам товарищ Сталин — ничего, кроме выжженной земли. Может, вернёшься? Она тебя не тронет.

— Ты, скотина …

Повсюша понятливо кивнул:

— Придётся доставать. Мне, например, требуется. Тебе тоже стоит освежиться. Вон, до сих пор как простокваша. В смысле, белый. Ничего, я место знаю.

На улице темнело. Повсюша бодро хлопал по асфальту истёртыми домашними тапочками.

— Тут ведь как дело было. Когда Костька мне рацион его обезьяний описывал, я, видно, маленько отключился. А потом уже поздно было спрашивать, не у кого. Я стал помаленьку всего ему давать. Типа диету подбирал. Капусту, яблоки, колбасу. Рыбу мороженую. Я думаю, он, в смысле, Чарли, на этой рыбе здоровье и потерял. Кашлять начал, а я, вместо чтоб его лечить, сам выпивать стал, оттого что переживал сильно. Ну, что не доглядел за обезьяной. Когда в себя пришёл — всё, уже поздно было. Сдох он.

— Зачем же ты его в морозилку-то сунул?

— А куда его, к овощам?

— Да выкинул бы, и всё.

— Ага, «выкинул»! Костян вернётся, спросит, где животное. А я ему что, про мороженую рыбу втирать буду? Так он и поверит. Решит, что загнал я этого Чарли за бешеные деньги. А так бы я ему тело предъявил, всё, как положено. Никаких претензий. А теперь придётся закопать. О, пришли. Сюда.

Повсюша потянул меня за рукав в тёмный проём между домами. Оскальзываясь на какой-то дряни, мы долго шли в полной темноте.

— Ты именно здесь хочешь его зарыть?

Я не договорил. Повсюша свернул и резко остановился, так что я сходу ткнулся в его спину.

— Пришли.

Перед нами в свете тусклой лампочки под жестяным навесом для приёма товаров сидели три грузчика в синих халатах. На дощатом столике перед ними прозрачно светилась бутылка водки, лежали сало, колбаса, зелёный лук. Я почему-то стал машинально искать глазами хлеб.

Повсюша чинно поклонился:

— Мужики, бухлом не разживёмся?

Самый старый, тощий и интеллигентный из грузчиков выплюнул окурок:

— После одиннадцати — не допускается.

Повсюша долил в голос цыганской слезы:

— Нам друга помянуть.

Грузчики уважительно склонили головы. Тощий нагнулся и поставил на стол вторую бутылку.

— Садитесь.

Налили. Выпили. Закусили чужой снедью. Грузчики сочувственно поделились размышлениями.

— Все под Богом ходим.

— Друзей терять — нет хуже.

— Это всё равно, как руку тебе отрежут.

Ещё выпили. Тощий скорбно посмотрел на меня:

— Где похоронили-то?

— Простите, кого?

— Друга вашего.

Я не успел ответить, как Повсюша с размаху хлопнул свёртком об стол.

— Пока не успели. Идём вот закапывать. Боимся только, закрыто уже.

Окоченелый труп обезьяны, наполовину вывалившийся из полиэтилена, улёгся аккурат между колбасой и салом. Грузчики несколько мгновений усваивали жутковатый натюрморт. Потом медленно подняли взгляды на нас.

Поспешная ретирада быстро отняла у Повсюши последние силы. Бежали мы всего минут пять, но он уже начал отставать.

— Стой… Я больше… Слышь?

Я остановился. Повсюша сипло, с натугой втягивал и выгонял из груди воздух. В одной руке он держал дохлую обезьяну, та начала оттаивать, капли падали с мокрого хвоста, оставляя на асфальте крупные пятна. В другой руке мой беспокойный друг крепко зажал умыкнутую при бегстве бутылку водки.

— Жалко… початую прихватил… торопились очень. Там ещё полная осталась.

Отдышавшись, Повсюша хлебнул из бутылки, протянул трофей мне.

— Хлебни.

— Спасибо, мне хватит. Слушай, давай уже как-то кончать с этим.

— Пошли, я знаю место.

Повсюша мотнул головой и зашлёпал по тротуару. Я обречённо заторопился за ним, пытаясь на ходу отвлечь его от замысла, сути которого я ещё не знал, но который меня всё больше тревожил.

— Повсюш, я знаю чудесное место на откосе. Рядом поезда ходят, жизнь кипит. Ему не будет скучно. Как тебе откос? Можно, конечно, на пустыре, но на пустыре как-то не так. Собаки ходят, откопают ещё.

Повсюша на ходу ещё хлебнул водки и мотнул головой:

— Нет, всё надо делать по-человечески. Пришли.

Мы стояли у высокого бетонного забора. Повсюша дал мне глотнуть водки, вылил себе в рот остатки и двумя взмахами отправил через ограду пустую тару и Чарли. Чарли приземлился беззвучно, бутылка чиркнула о бурьян, но, судя по звуку, не разбилась.

— Помоги.

Мы с трудом перебрались через ограду. Повсюша, приглушённо матерясь, искал в траве Чарли. Я сделал в кромешной темноте шаг, другой. Споткнувшись, едва не полетел, но удержался, ухватившись за чью-то холодную ногу в сандалете. Я поднял голову и похолодел — в лунном свете на меня скорбно глядел мраморный ангел. Ангел неожиданно подмигнул. Хотя, возможно, это только показалось.

— Повсюш, ты рехнулся? Это же кладбище. Тут людей хоронят.

Повсюша цинично отозвался из темноты:

— Чарли был лучше большинства идиотов, которых я знаю.

— Надо думать, учитывая твои компании.

Невидимый Повсюша неожиданно съязвил:

— Ага. Того же тебя взять — сидел бы работал, так нет, нажрался у грузчиков и таскаешься по кладбищам с дохлой обезьяной.

Я назвал своего друга свиньёй, и мы двинулись по аллее, оглядываясь по сторонам. Повсюша бурчал.

— Зря мы от ограды ушли. Там свободное место было. Не подселять же его в чужую могилу. С другой стороны, так легче запомнить, если памятник есть. Костян приедет, приведу его — мол, так и так, здесь вот Чарли твой. А не поверит — всегда откопать можно. Только закрытия кладбища надо дождаться. Как ворота запрут, тут никого не бывает. У них сторожу сто лет в обед, он сразу дрыхнуть ложится.

В лицо нам ударил сноп света. Мы замерли. Столетний владелец фонаря молчал, только пару раз хрипло кашлянув. Как всегда, Повсюша опередил меня — вытянув руку с оскаленным Чарли, он простодушно попросил:

— Дедушка, нам бы лопату, обезьяну закопать. Не пособишь?

Фонарь упал на землю. Мы бросились за дедом. Повсюша на ходу уговаривал старика не бояться, а я почему-то размышлял, где Повсюша обогатил свой лексикон этим былинным «пособишь».

Становилось ясно, что сторожа мы не догоним — сказывалось слабое знание местности. Вскоре мы его окончательно потеряли. Надо думать, дед затаился в каком-нибудь склепе — ситуация с дохлой обезьяной на полуночном кладбище выставляла нас в невыгодном свете, и на наши призывы начать переговоры он не откликался. Было слышно, как вместо этого вредный старикан в темноте приглушённо вызывал по мобильному телефону подмогу.

Остаток ночи прошёл скомканно — мелькали какие-то кресты, заколоченные часовни, ещё запомнились полицейские фары на главной аллее, крики, наручники, пресный вкус кладбищенской пыли. Чарли мы потеряли ещё в самом начале этой беготни.

Отпустили нас уже на рассвете. Остановившись посреди двора полицейского отдела, Повсюша подтянул штаны, задумался. Ухмыльнулся:

— Всё не так плохо.

Сдерживая злобу, я поинтересовался:

— Можно узнать, что из всего произошедшего за эту ночь ты рассматриваешь как удачу?

Повсюша улыбнулся ещё шире:

— Чарли нам не вернули. Это, конечно, херово. Зато справка есть из ментуры, что мы хотели его на кладбище похоронить, а нас замели. Ментам Костян точно поверит. И ещё есть дед-свидетель.

Я размахнулся и отвесил другу детства затрещину. Стало легче. Я мечтал об этом последние сорок лет, но каждый раз побеждало миролюбие. Повсюша не обиделся. Почесавшись, он бодро подмигнул:

— Мать, наверное, уже не злится. Пошли, она нальёт.

Он тронулся в сторону дома. Я долго смотрел в его толстую спину в линялой майке.

Потом, ускоряя шаг, двинулся следом.

ЖЁНКА