Читаем Лабиринты свободы онлайн бесплатно

хотники прислушались к лаю собак: где-то недалеко натасканные опытными псарями четвероногие помощники человека гнали зверя прямо к месту их последней смертельной схватки. Наконец, прямо на Людвига Костюшко и Юзефа Сосновского выскочил огромный секач, а за ним все его перепуганное семейство: кабаниха и четыре подсвинка. На секунду секач вдруг остановился, почуяв опасность, и резко свернул в сторону густого кустарника, уводя за собой кабаниху с поросятами. Но этот путь оказался для них кратчайшей дорогой к смерти, которую человек заранее приготовил для отступления именно в этом направлении.

Загнанный в непроходимую чащу, окружённый собаками, загонщиками и охотниками, секач повернулся своими огромными и острыми клыками в сторону своих убийц. С налитыми кровью глазами, он готовился стоять насмерть, защищая свою лесную семью. Расправа длилась недолго: люди оказались сильнее и хитрее зверей, и вскоре всё стадо после короткого и кровопролитного сражения пало под выстрелами мушкетов и ударами пик.

Уже около недели Людвиг Костюшко гостил в поместье у своего соседа и друга молодости Юзефа Сосновского, писаря Великого княжества Литовского. За это время ими было немало выпито хорошего французского вина и домашней крепкой настойки, обсуждено злободневных столичных и местных новостей. Сосновский же, благодаря своей должности, хорошо был осведомлён обо всём, так как постоянно находился в гуще всех политических событий, происходящих в Речи Посполитой и за её пределами.

Но всему приходит конец на этом свете, и дорогой гость собрался уезжать домой, оставляя хозяина коротать короткие зимние дни и длинные вечера со своими слугами и женой. Теперь пани Сосновская будет требовать от мужа, чтобы они вернулись назад в Варшаву. Его супруга так не хотела покидать столичное общество и, пусть не на долгое время, перебираться в деревенскую глухомань.

Утром, когда снег уже начинал искриться под лучами зимнего солнца, на крыльцо усадьбы, закутавшись в дорогую медвежью шубу, вышел сам хозяин поместья и всей округи. После вчерашней выпивки у него болела голова, и он с радостью втягивал в себя морозный свежий воздух, чувствуя, что головная боль с каждым глубоким вдохом проходит. В тридцать пять лет Юзеф Сосновский от частых застолий с хорошей выпивкой и перееданием уже имел приличный животик, который он затягивал широким кожаным ремнём, но ограничивать себя в чём-то он не хотел. Писарь любил шумные компании, охоту и душевные беседы с друзьями, с которыми он часами мог говорить о войне, о политике и о своей молодой жене, которую он искренне обожал и боготворил.

Сосновский посмотрел, как слуги загружают тяжёлую тушу секача на повозку Людвига Костюшко, и обратился к своему другу, который вышел за ним из дома, застёгивая на ходу свою старую, местами потёртую волчью шубу:

— Смотри, Людвиг, какой красавец! Не зря мы с тобой охотились пять дней: наконец-то удача и нам улыбнулась.

Юзеф Сосновский с удовольствием вспомнил вчерашнюю охоту, довольный проведённым временем со старым другом.

— А что, дружа, может, ещё побудешь у меня пару дней? Что тебе зимой дома делать среди своей малочисленной челяди и жены с детьми? Да и мне веселей. А там, смотришь, и до весны недалеко, — со смехом предложил гостеприимный хозяин. Он ещё надеялся, что в последний момент Людвиг махнёт на всё рукой и останется хоть на пару дней у него погостить. Иначе жена не даст ему погрешить хорошей выпивкой. Хотя и правильно делает — в этой глуши одному без дела и спиться недолго.

Людвиг Костюшко улыбнулся на предложение Сосновского. Посмотрев на свою повозку, ответил ему:

— Надо ехать. Дома уже неделю не был, да и Тэкля должна скоро родить, сам знаешь, срок подходит.

Сосновский сразу перестал улыбаться и уже серьёзным голосом добавил:

— Ну, тогда с Богом... А жене передавай от меня привет. Кого ждёте: мальчика или девочку?

Людвиг задумался. Он хотел сына. Две дочки у него уже бегали по дому, а младший сын Иосиф только-только начал ходить.

— Да кого Бог пошлёт, скоро уже узнаем, — ответил он своему другу, задумчиво глядя куда-то вдаль, в сторону дороги, по которой должен был сейчас уехать домой.

— Так ты мне сообщи тогда, пришли весточку соседу, — попросил участливо Юзеф.

— Ты будешь первый, кто узнает об этой новости, — пообещал Людвиг. — А пока прощай. Спасибо за хлеб и соль.

Друзья юности обнялись, хлопая друг друга по плечу, и Сосновский, погладив ладонью свои пышные усы, подозвал стоящего рядом слугу. Тот уже давно ждал зова хозяина и с готовностью поднёс серебряный поднос с двумя кубками, наполненными крепкой настойкой, и тарелку с кусками мелконарезанной домашней колбасы и мяса.

— Ну, давай на посошок, — предложил другу выпить перед расставанием хозяин.

Выпив и закусив перед дорогой, Людвиг подошёл к повозке. Внимательно осмотрев тушу секача, лежащего в повозке, он сел на место возницы, укрыл себе ноги овчинным тулупом и, взяв в руки вожжи, слегка ударил плетью коня.

Конь пошёл с места лёгкой трусцой, и вскоре повозка скрылась за поворотом, а огорчённый отъездом друга Сосновский вернулся в дом, чтобы отоспаться после ночных хмельных разговоров.

До усадьбы Костюшко было вёрст десять, и поэтому у Людвига было достаточно времени подумать и поразмышлять о суете сует своей жизни. Прикрыв слегка веки от непривычно яркого зимнего февральского солнца и белого снега, Людвиг вспоминал о весёлых днях молодости и о тяжёлом положении в его хозяйстве, думал о детях и беременной жене, которая готовилась стать матерью уже в четвёртый раз. А вокруг стеной стояли заснеженные деревья, и было так тихо, как бывает в лесу только в сильный мороз. В такое время все звери и птицы, спрятавшись в укромных норах и гнёздах, терпеливо в полусонном состоянии ждут прихода весны и тёплых дней.

Постепенно темнело, но Людвига это не смущало: он уже подъезжал по лесной дороге к деревне Сехновичи, крестьяне которой были его собственностью. Только хороших доходов всё его хозяйство со всеми крепостными крестьянами не приносило. У Людвига постоянно болела голова о том, где взять денег на обустройство самой усадьбы, на покупку хороших лошадей и на поддержание всего хозяйства, которому постоянно требовались внимание и всё новые финансовые вложения.

Соседи-помещики считали, что Людвиг бывает слишком добрым к своим крепостным. Он не применял к ним телесных наказаний, не продавал их за долги и даже собирался заменить барщину простым налогом. В душе Людвиг понимал, что в этом мире существует разница в социальном статусе людей, и даже считал, что рабский труд непроизводительный. Когда у него было хорошее настроение, во время застолья в кругу равных себе небогатых шляхтичей, он мог похвастаться, что собирается дать «вольную» своим крепостным, и доказывал, что пришло время менять отношения между холопами и их хозяевами. Однако на следующее утро Людвиг трезвел и своё намерение так и не претворял в жизнь: боялся остаться совсем без доходов. Может быть, именно из-за нерешительности и мягкости он ничего не мог поправить в своём хозяйстве, как ни старался. Снова и снова Людвиг Костюшко брал ссуды, закладывая усадьбу, а потом вынужден был забирать у крепостных крестьян часть их урожая, чтобы погасить закладную. И так повторялось из года в год.

Где-то в лесу завыли волки, и лошадь, услышав звуки, устрашающие всех представителей её породы, без понукания и плётки резво ускорила свой бег. Людвиг, вслух вспомнив чёрта и всех святых одновременно, с опаской посмотрел в сторону леса. Волчий вой доносился из глубины стоящих стеной деревьев, и вряд ли волки смогли бы по глубокому снегу за короткое время нагнать повозку, даже если бы они прямо сейчас выскочили из-за деревьев. До дома оставалось ещё версты три, и, немного успокоившись, Людвиг опять вернулся к своим размышлениям.

В гости к Костюшко давно уже никто не приезжал, да и сам Людвиг гостей не приглашал. В округе его считали обедневшим шляхтичем, и «вельможное панство» не особо стремилось с ним общаться. Только друг молодости Юзеф Сосновский, который занимал при королевском дворе такую важную должность, приглашал по-соседски поохотиться вместе да попить вина, изредка приезжая из Варшавы или из Вильно[1] в своё поместье. Тогда они вспоминали весёлые времена молодости, судачили о прошедших годах, о красивых паненках, в которых были тайно влюблены, и обсуждали прошлое, настоящее и будущее Великого княжества Литовского и Польши. При этом открыто ругали то короля, то вольнолюбивую и неуправляемую шляхту, которая постоянно находилась с ним в оппозиции.

По всей Речи Посполитой шли непрекращающиеся войны между враждующими партиями, которые создавали конфедерации, стремясь захватить власть и диктовать свои права на сеймах. Магнаты, которые имели большинство голосов на сеймах, преследуя личные интересы, пытались оказывать влияние на короля Августа III и на всю внутреннюю и внешнюю политику страны. Сам же король в своём правлении страной опирался на силу оружия русских гарнизонов, расположенных по всей Речи Посполитой. Фактически территория страны постоянно находилась в огне гражданской войны, которая то временами затихала, то вновь разгоралась с новой силой.

Польша по сути являлась военным государством, и главной реальной силой в ней была армия, в которой служила в основном шляхта. Она-то и определяла в свою пользу отношение к верховной власти. Воспитанная поколениями в духе своей исключительности и независимости, шляхта добилась таких свобод, что вполне законно могла создать конфедерацию и организовать вооружённое восстание против правительства и короля. Для этого достаточно было только объединить вокруг себя недовольных политикой короля, опубликовать свои недовольства и выдвигаемые при этом требования, подписать конфедерационный акт и предъявить его в присутственном месте. И сразу вооружённое восстание получало законность, а конфедерация под командованием своего маршала начинала военные действия против существующей в стране власти.

А недовольные в Речи Посполитой были всегда! И это явственно было видно во время сейма, который собирался один раз в два года. При этом для проведения в жизнь на таком представительном собрании какого-нибудь решения требовалось только единогласие всех присутствующих депутатов. Поэтому любой продажный депутат, получив от заинтересованной партии определённую сумму, мог сорвать сейм и принятие решения, используя знаменитое право liberum veto, то есть провозглашение своего несогласия.

— Ты понимаешь, что они, пся крев, творят! — возмущённо грохотал Сосновский после выпитого очередного кубка с вином. — Да за последние 10 лет все сеймы были сорваны из-за какого-нибудь идиота, который считает, что очередным законом его права будут чем-то ущемлены.

Сосновский в сердцах стукнул огромным кулаком по столу и позвал к себе слугу:

— Принеси ещё вина. Видишь, мой кубок опустел, — потом повернулся опять к Людвигу и уже тихо сказал: — Надо срочно что-то менять в Речи Посполитой. Но изменить положение можно только в союзе с сильными и влиятельными людьми, лучшими представителями шляхты. А сильные у нас кто?

Сосновский внимательно испытующим взглядом глядел на Людвига. Захмелевший Людвиг также посмотрел на товарища и вместо ответа спросил:

— Кто?

Сосновский повертел головой по сторонам, как будто он находился не дома, а в каком-нибудь многолюдном месте, перегнулся через стол, правой рукой притянул к себе голову Людвига и прошептал ему на ухо:

— Чарторыские, — и, отпустив голову друга, уже громким и утверждающим тоном добавил: — Только они сегодня являются той силой, которая сможет короля «поставить на место» и провести тот исторический сейм, где будет определено будущее родины. Пора идти в ногу со временем, а не плестись на задворках Европы, оглядываясь то на Россию, то на Францию.

Они ещё долго о чём-то говорили, спорили, но прошлое не переделаешь и вспять время не повернёшь.

Чуть более десяти лет назад, в октябре 1734 года, епископ Гозий под охраной русского генерала Ласси объявил под деревней Каменем избрание Августа III королём Польши. Это историческое событие сопровождалось грохотом тридцати русских орудий. Их залпы подтверждали одобрение Россией принятого решения и в то же время являлись предупреждением инакомыслящим. А незадолго до этого примас Фёдор Потоцкий приглашал шляхту единогласно высказаться на сеймиках и отдать своё голоса за Станислава Лещинского. Этот магнат уже давно пытался завладеть польской короной, однако все его попытки не увенчались успехом.

Сам же Фёдор Потоцкий ненавидел Россию так же сильно, как и немцев, хотя и был в родстве с царским домом, а до крещения пребывал при дворе русского царя Алексея Михайловича. Русские и немцы были для него злейшими врагами, с которыми он собирался сражаться всю свою жизнь. Но это сражение он всё-таки проиграл: российская дипломатия сумела его обыграть в этом политическом противостоянии, и Август III на долгие годы стал королём Польши. А Станислав Лещинский вместе с примасом и главнейшими сенаторами бежал сначала в Гданьск, а затем в Крулевец под защиту прусского короля, надеясь на помощь своего зятя — французского короля Людовика XV.

Французы «услышали» Лещинского и даже объявили войну Австрии, обнадёжив обиженного в восстановлении его в правах на польскую корону. Однако надежды несостоявшегося короля остались только надеждами. Вместо того, чтобы стремиться к захвату Саксонии и к соединению с солдатами Лещинского, две французские армии ограничились занятием пограничных провинций, которые Франция впоследствии собиралась прирезать к своим территориям. Французы не смогли устоять перед натиском русской армии и саксонскими пушками, да особенно и не стремились ввязываться в долгую затяжную войну.

Результатом этих вооружённых столкновений стал Венский трактат 1735 года. Этот исторический документ обязал Лещинского отречься от притязаний на престол в обмен на уступку ему в пожизненное владение Лотарингии и Бара. По смерти же Лещинского эти территории будут присоединены к Франции. Да здравствует международная дипломатия! Все участники этого конфликта остались довольны конечным результатом. Остался ли доволен Лещинский? Конечно, нет. Ведь он-то рассчитывал на польскую корону.

Созванный в 1736 году сейм заплатил за русское вмешательство в данный внутригосударственный конфликт своей конституцией, которая признала за новым королём право распоряжаться Курляндией после смерти последнего Кеттлера. А сам Август III без лишних слов и дискуссий передал Курляндию России, выполнив свои обязательства по трактату, который он заключил с петербургским двором...